Дженни прошла по холлу, чтобы позвать Эриха. Дверь в его спальню была закрыта. Она никогда не приходила сюда. Помедлив, она постучала.

— Эрих, — тихо позвала Дженни.

Нет ответа. Мог ли он ночью уйти в хижину? Эрих снова начал рисовать, но к ужину всегда возвращался домой. Даже если и уходил на вечер, то все равно возвращался в дом.

Дженни спросила мужа о перегородке, отделяющей его старую комнату от хозяйской спальни.

— Боже мой, Дженни, я напрочь о ней забыл. С чего тебе пришло в голову, что кто-то ее открывал? Наверняка Руни бродит по дому чаще, чем мы подозреваем. Я тебя предупреждал, не сходись с ней так близко.

Дженни не осмелилась рассказать ему, что Руни говорила о том, будто видит Каролину.

А теперь она распахнула дверь в комнату, где жил Эрих, и потянулась к выключателю. Кровать заправлена. Эриха нет.

Ей нужно в больницу. Всего лишь четыре утра. До семи никто не появится. Разве что...

Тихо ступая босыми ногами по широкому коридору, Дженни прошла мимо закрытых дверей других спален. Эрих не лег бы ни в одной из этих комнат, кроме...

Дженни осторожно отворила дверь в его старую детскую. В лунном свете на комоде поблескивал приз «Малой Лиги». Рядом с кроватью стояла колыбель в пышных желтых шелковых оборках и с белым тюлем поверх них.

Покрывала на кровати сбились. Эрих спал, его тело скрючилось в любимой позе эмбриона. Рука перекинута через колыбель, словно он заснул, держась за нее. Дженни припомнила слова Руни: «Помню, Каролина по часу раскачивала эту колыбель, в которой шебуршился Эрих. Бывало, говорила, как ему повезло, что у него такая терпеливая мать».

— Эрих, — шепнула Дженни, тронув его за плечо.

Распахнув глаза, он подскочил:

— Дженни, в чем дело?

— Кажется, мне надо в больницу.

Быстро встав с постели, Эрих обнял жену:

— Что-то мне подсказало сегодня ночью прийти сюда, быть рядом с тобой. Я уснул, думая о том, как замечательно будет, когда наш мальчик станет лежать в этой колыбели.

В последний раз муж прикасался к ней много недель назад. Она и не догадывалась, как жаждала ощутить его объятия. Дженни подняла руки к его лицу.

В темноте пальцы нащупали изгиб лица, мягкость век.

Она задрожала.

— Что такое, дорогая? Тебе плохо?

Дженни вздохнула:

— Не знаю почему, но я вдруг так испугалась. Можно подумать, это мой первый ребенок.

Верхний свет в родильной палате был таким ярким, что резал Дженни глаза. Она то теряла сознание, то вновь приходила в себя. Эрих, в маске и халате, как врачи и медсестры, наблюдал за женой. Почему он все время за ней наблюдает?

Последняя вспышка боли. «Ну же, — подумала Дженни, — давай». Элмендорф поднял маленькое сморщенное тельце. Все склонились над ним.

— Кислород.

Ребенок должен быть здоров. «Дайте его мне». Но с губ не сорвалось ни слова. Она не могла шевельнуть ими.

— Дайте мне взглянуть, — тревожно и нервно сказал Эрих. И тут Дженни услышала его потрясенный шепот: — У него волосы как у девочек, темно-рыжие!

Когда Дженни снова раскрыла глаза, комната была погружена в темноту. У кровати сидела медсестра.

— Где ребенок?

— С ним все будет хорошо, — успокоила медсестра. — Просто он нас немножко напугал. Постарайтесь уснуть.

— А мой муж?

— Он уехал домой.

Что же такое Эрих сказал в родильной палате? Дженни не могла вспомнить.

Она то и дело проваливалась в сон. Утром пришел педиатр.

— Я доктор Бовин. Легкие младенца недоразвиты. Положение сложное, но мы его вытащим. Обещаю. Однако раз вы сказали, что вы католичка, ночью мы решили, что лучше всего крестить мальчика.