Лорел не взглянула на листок, оказавшийся в ее руке. Она молча стояла на ставших ватными ногах и смотрела вслед удалявшемуся Джеку. Не оборачиваясь, он ушел на балкон, и ей казалось, что он забрал с собой и ее сердце. Когда, наконец, она взглянула на небрежно накарябанные заметки, она знала, что он швырнул бы их с балкона в темные воды реки.

«Лорел одержима правосудием. Бремя вины прошлых грехов, придуманных или реальных. Покоренная женственность. Подавленная сексуальность, длительный конфликт с перспективным мужчиной. Поражающая дисгармония между силой и хрупкостью. Сильные связи с умершим отцом.

Необходимо узнать детали дела, которое она провалила.

Были ли подсудимые виновны? Или она просто хотела, чтобы были? Почему? Следует ли писать злоупотребление в подоплеку?»

Портретная характеристика. Он просто изучал ее, делая заметки для будущих выводов. Ее взгляд упал на пол, где среди отпечатанных листов и линованной бумаги валялись странные газетные вырезки. Заголовки, как будто они были трехмерными, бросились ей в глаза: «Обвинитель Скотта-Конти кричит: „Волк“. „Дело прекращено“. „Чандлер отступила“.

Она бы никогда не поверила, что ей можно причинить еще большую боль. Но она ошиблась. Новый приступ боли охватил все ее нутро. Это была боль как бы другого уровня, чем от потери Саванны. Но она была не менее острой, не менее болезненной.

И как будто бы он не предупреждал ее, подумалось ей. От вновь нахлынувших слез, она снова захлопала ресницами. Будто бы она не отговаривала себя сама. Этот мужчина не для нее. Как плохо, что она не потрудилась прислушаться к доводам рассудка.

— Было ли все происшедшее зерном для твоей мельницы, Джек? — спросила она медленно и, пошатываясь, направилась к открытым дверям. — И то, как мы занимались любовью? И то, как ты рассказывал мне об Эви, доходя до крика? И смерть Эни и Саванны — все это пригодится для твоего нового бестселлера? — Мысль лишила ее последних сил. — Все, что мы вместе делали, все, что мы — я — чувствовала…»

Последние слова не прозвучали; они были бы слишком жестоки.

— Ты упустил свое призвание, Джек, — горько сказала она. — Тебе следовало бы быть актером.

Джеку нечего было сказать в свою защиту. Он стоял, опираясь руками на перила балкона: широкие плечи опущены, а взгляд направлен на реку. Выражение лица было мрачным, отсутствующим, казалось он полностью ушел в себя или мысленно отправился в какое-то темное место — уединения или мучения. Лорел хотела ударить его. Она хотела вытянуть из него признание, признание, опровергающее эти очевидные доказательства. Но она не причинила ему боли, и он не отрекся ни от единого слова из своего саморазоблачения. Не было в стране такого судьи, который бы вынес ему приговор — сердечные преступления ненаказуемы.

— Думаю, что ты доказал свою точку зрения, — прошептала она. — Ты подонок и приспособленец. Тем хуже для меня.

Она вышла на балкон, поражаясь тому, что этот день может быть таким чудесным и могут петь птицы. Внизу медленно текла река, подобно струйке расплавленного шоколада. На берегу лежал спящий Эйт.

— Я знаю, ты ведь, не выносишь вещей, к которым приходится приспосабливаться, — сказала она, глядя через пелену слез, делающую его более похожим на мечту, чем на реальность. — Никто из нас не может. Саванна не могла изменить того, что наш отчим пользовался ею как собственной проституткой, я не могу изменить того, что знала об этом, но не сделала ничего, — твердо произнесла Она искаженным от боли голосом. — Джек, но ты ведь что-то можешь? Черт бы меня побрал, если бы я поверила, что у нас есть сила пройти через все это и стать лучше.