Прежде чем он успел вникнуть в то, что Джимми Ли сказал Лорел, Джек забрался на грузовик и стал карабкаться на кабину. Он прыгнул на платформу, оказавшись прямо перед Джимми Ли, который отскочил от него, как испуганная лошадь. Бежать было некуда.

Джек схватил руку Болдвина, и ловко скрутил ее за спину священника, причем сделал это самым болезненым способом, которому научился у своего отца, и проговорил сквозь зубы тихо, чтобы слышал только Джимми Ли:

— У тебя только два выбора. Или ты все свалишь на жару, или я сломаю все до единой косточки в твоей руке.

Болдвин заглянул в холодные черные глаза, и мороз пробежал у него по коже. Он многое слышал о Джеке Бодро, знал, что тот был диким и непредсказуемым, мог быть вежливым, но мог мгновенно превратиться в злобного и опасного, как сам грех. Бодро был, как считали все, кто читал его книги, очень нервным человеком. Хватка стала сильнее, и Джимми Ли показалось, что он уже чувствует, как кости руки напряглись под нажимом Джека.

— Так как же, Джимми Ли? — Его улыбка стала еще холоднее. — Я все-таки сломаю тебе руку.

Толпа его приверженцев беспокойно зашумела. Священник заскрипел зубами. Он терял свое воздействие на них, он терял их внимание, черт бы побрал этого Джека Бодро. Джимми Ли почти довел их до грани безумия, это была дорога к телеевангелистекому величию. Он бросил взгляд сначала на своих собратьев, потом на человека, держащего его жуткой хваткой.

— Грех, — сказал он, и давление на руку увеличилось. — Я-я чувствую его жар! — Он закатил глаза и театрально закачался на ногах. — О Господи! Смилуйся! Жар греха! Пламя из ада!

Джек отпустил его руку и наблюдал со смесью цинизма и удовлетворения, как Болдвин, спотыкаясь, двигался по платформе. Вероятно, он был когда-то учеником театральной школы Вильяма Шатнера. Болдвин спотыкался и шатался очень правдиво, судорога исказила его лицо. Он согнулся и что-то отрывисто бормотал. Толпа тревожно загудела. Несколько женщин завизжали, когда он, наконец, упал на платформу и еще несколько секунд корчился и дергался.

Люди бросились к платформе. Джек подошел к неподвижному телу проповедника и спокойно взял в руки микрофон.

— Эй, я к вам обращаюсь! Заходите все внутрь и залейте пламя ада пивом! — крикнул он, улыбаясь, как дьявол. — Плачу я. И скажите там, что вас послал Джек.

Случайные посетители «Френчи», стоявшие позади толпы или расположившиеся на галерее, громко приветствовали его слова и кинулись как сумасшедшие в бар. Джек спрыгнул с грузовика и направился обратно к джипу.

— Эй, сладкая, куда ты идешь?

— Домой! Пожалуйста, — выговорила Лорел; волнение, как тиски, сжимало ей горло. Голова гудела, было больно дышать. Она хотела — ей было необходимо — убежать, исчезнуть.

Джек поймал ее за руку и пошел рядом с ней.

— Эй, эй, ты не можешь сбежать, злючка. Ти-Грейс приготовилась встретить тебя со всеми почестями.

— Почему? — Она остановилась и повернулась к нему лицом. Она дрожала, ее лицо исказилось гневом, а в голубых глазах было что-то похожее на стыд. — Я проиграла. Я — неудачница.

Брови Джека удивленно сошлись на переносице.

— О чем, черт возьми, ты говоришь? Проиграла? Что проиграла?

Она с трудом проглотила слезы. Она проиграла. Если бы он не пришел ей на помощь, трудно представить, какому бы унижению она подверглась, так как Болдвин нашел ее больное место.