— Ты порочна, Саванна, — шептал Болдвин, спускаясь губами с ее груди к ходящему ходуном животу. — Ты околдовываешь мужчину, заставляя его желать тебя.

У нее вырвался дикий горький смех. Она крепко ухватилась за оконную раму, когда Джимми продолжил свой сладострастный путь. Нитка жемчуга струилась по груди Саванны. Она стояла в красных туфлях на каблуках, широко расставив ноги, а в затуманенном сознании сплетались боль и ненависть, жалость к себе и властное, неутолимое желание.

Джимми Ли буквально пожирал ее, жадно и ненасытно, как обжора на богатом банкете. Его язык дразнил, искал, подводил ее к вершинам наслаждения, но не давал выхода ее страсти, только возбуждая болезненное томление неудовлетворенного желания.

Отчаяние охватывало, мучило, насмехалось над ней. Она опустила одну руку вниз, пытаясь направить его, помочь самой себе, но он схватил ее за запястье и оттолкнул руку. Она всхлипнула, когда он встал и, схватив другую ее руку своей, образовавшимся кулаком ударил себя в грудь. Она попыталась ударить его еще раз, но он удержал ее руку и теперь держал обе перед собой. Яростно моргая и стряхивая слезы с ресниц, она взглянула на него снизу вверх, на его великолепный загар, морщины от беспутного образа жизни, врезавшиеся четко в его лицо, на влажные и припухшие от поцелуев губы.

— Я ненавижу тебя, Джимми Ли! — проговорила она скрежещущим голосом, таким же измученным, как и все ее тело, охваченное желанием и отчаянием. — Ты-сукин сын!

Он опрокинул ее на скрипящий провисший матрас старой кровати, упав поперек нее и одной рукой удерживая ее руки над головой. Она сопротивлялась, лежа, под ним, когда он свободной рукой вытягивал ремень из брюк.

— Ты извращенный тип, Джимми Ли, — язвила она, ее сердце выскакивало из груди, когда он привязывал ее руки к прутьям спинки кровати.

Его глаза сверкали, как пирит, когда он смотрел на нее, привязанную к кровати, полная грудь вздымалась ему навстречу, жемчуг терял свою прелесть на ее молочной коже. Он думал, что они могли бы придумать что-то интересное, парочку игр с этим жемчугом, но позже, когда он утолит первое желание.

— Сейчас ты кое-что попробуешь, — пробурчал он.

Она засмеялась низким горловым призывным смехом, холодные волчьи прозрачные глаза блестели от голода и предчувствий, когда он сел, раздвинул ее бедра и расстегнул брюки. Он не потрудился снять их, но позаботился о том, чтобы предохранить себя на всякий случай, — достав из кармана презерватив, умело натянул его.

— Нельзя быть неосторожным, — сказал он. Его дыхание становилось все тяжелее. Он склонился над ней и, держась на локтях, вглядывался в ее лицо.

— Моя обожаемая паства не слишком хорошо примет, если я подцеплю что-нибудь нехорошее от какой-то кошечки, которая раздвигает ноги перед каждым мужчиной в городе.

Саванна посмотрела на него:

— Я непременно сообщу им, что ты это говорил.

— Кто поверит тебе? — презрительно спросил он. — Я — их спаситель. А ты, в сущности, — сука. Не вздумай кому-нибудь рассказать, Саванна. Никто тебе не поверит… Они увидят, что ты из себя представляешь: маленькая шлюшка, неутомимая любительница мужчин. Ты испорченная девочка, Саванна. И все знают это… Мы оба знаем, что ты меня соблазнила…

В голове раздавался этот голос. Она приподняла бедра, когда Джимми Ли проник в нее… она ненавидела себя.

Ночная луна серебристым глянцем освещала деревья, по поверхности темной воды стелился мягкий белый туман.

Все женщины боялись болота. Многие мужчины тоже боялись его. Но Саванну оно не пугало. Здесь она чувствовала что — то, но не страх. Что-то древнее. Что-то взывавшее к ней и будоражившее кровь.