Эбби была влюблена в этого паренька — Нила. Ему было восемнадцать, и он трудился вместе с ее отцом на глубине сто восемьдесят ярдов под землей на медном руднике. По четвергам после работы Нил спешил домой помыться — и сразу на свидание к Эбби. И вовсе не потому, что остерегался Финли Скоттсдейла — уж больно вздорным и непредсказуемым был тот, когда хватит лишку, — но у него с Эбби были свои планы. У Финли же на сей счет имелось свое, совершенно твердое мнение. Ему не улыбалось выдавать дочь за какого-нибудь бедолагу без будущего, а за рудокопа из землянки и подавно. Для своей Эбби он желал лучшей доли, чем та, что он уготовил ей сам. Нил не терял надежды, что тот передумает, после того как он прикупил клочок земли и показал, что чего-то да стоит, так что ему приходилось беречь каждый грош — хоть это и было в тягость, — поскольку малый он был вполне серьезный, в чем Финли, впрочем, нисколько не сомневался. Нил помогал своей матери Мэг и двум сестричкам, обе школьного возраста, — Эмили и Эми. Они жили на Речной в какой-нибудь миле от Скоттсдейлов, только на другой стороне.

Прошел час, и скорбную тишину, опустившуюся на городок, нарушил знакомый посвист: это Финли возвращался домой в подпитии и в неведении о случившемся. Эбби прислушалась к свисту — по его гармонии зачастую можно было определить, как крепко набрался отец и, соответственно, в каком он был настроении. После двух-трех пинт Финли глядел в будущее жизнерадостно, хотя Эбби серчала, когда он тратился на пиво да на всякие ставки. Впрочем, Финли редко довольствовался парой-тройкой пинт. После четырех-пяти он либо впадал в тоску, либо исполнялся патриотических чувств. А когда и вовсе хватал чересчур, то делался мрачным и замыкался в себе. Эбби ненавидела отца таким, хоть и понимала — его уже не исправишь, а потому все надежды она возлагала на их совместное с Нилом будущее.

Финли, как успела заметить Эбби, пребывал в самом прекрасном расположении духа. Знай себе насвистывал «Марш Бриана Бору». Когда же он набирался, то насвистывал «Плач Дейрдре». То был любимый мотив матушки, до того как ее не стало. Но этот напев наводил страх на Эбби — значит, на отца накатывало уныние.

— Абигайл, голубка ты моя, — весело проговорил Финли и, пригнув голову, ввалился в землянку. — Да ты целый пир закатила нам на ужин?

Эбби, сидевшая на полу, едва удостоила его взглядом.

— Крошка Эли только что умер, отец, так что, пожалуйста, потише, — молвила она.

Финли тотчас сник.

— Ужасная новость, — пробормотал он. — Славный был малец.

— Да уж, — печально согласилась Эбби, вспомнив его шаловливый смех и рыжие кудряшки. Она всегда звала его Гномиком. И ей было вдвойне горько оттого, что память о своих родных братишке и сестренке стерлась, хотя забыть безутешные материнские слезы она так и не смогла.

Эбби вздохнула, силясь совладать с нахлынувшими переживаниями.

— Ты что, не слыхал, как рыдала Эвелина Даган, когда проходил мимо?

— Да нет, — сказал Финли, нагнулся, собираясь сесть, споткнулся и тяжело рухнул наземь. Пошевелился, чертыхнулся и тихо рассмеялся, пнув головешки в очаге.

Эбби видала его таким не раз и даже бровью не повела. Только прищелкнула языком, в точности как когда-то матушка, если серчала на Финли. Но Финли, сказать по правде, не держал на нее зла, потому что чаще всего она просто одергивала его — жена ведь, и он, как ни странно, унимался.

— У нас нынче праздник, Эбби, — довольно улыбаясь, сообщил Финли.

— Какой еще праздник, папа? — сдержанно спросила дочь, плеснув похлебки ему в миску. — Хотя добрые вести были бы очень кстати.

— Нас с тобой позвали на обед в Мартиндейл-Холл вечером в эту субботу, — взволнованно ответил отец.