Голубой Цветок откинула полог для Хэзарда и Венеции и проводила их в вигвам. Внутри царила безукоризненная чистота, на костре готовилась еда, вся одежда Хэзарда была аккуратно сложена возле постели, а его любимый узелок с травами висел на почетном месте. Хэзард даже удивился, как много умеет эта юная девушка.

– Ложись, отдыхай, – вполголоса сказал он Венеции, – а я скоро вернусь.

Потом Хэзард повернулся к Голубому Цветку и заговорил с ней на языке абсароков. Он извинился за свой вид, поблагодарил ее за то, что она следила за вигвамом в его отсутствие, а потом спросил, не хочет ли она пройтись с ним.

Девушка согласилась, обрадованная возможностью показаться с женихом всей деревне. Она выросла послушной по натуре и рада была выполнить любую его просьбу. Хэзард прошел с ней до вигвама ее отца и после долгих положенных приветствий, исчерпавших последние запасы его сил и дипломатических способностей, отказался от ранее сделанного предложения.

Это произошло куда более быстро и грубо, чем Хэзард планировал, зато он предложил гораздо больше отступного, чем было принято в таких случаях. Но ему сейчас больше всего на свете хотелось спать, и он не думал о собственности. Кроме того, его мучило чувство вины, хотя он этого совсем не ожидал. Голубой Цветок была в самом деле очень огорчена, и Хэзард отдал ее семье всех своих лошадей, за исключением Петы и того рыжего жеребца с белой гривой, которого когда то привел для Венеции. Но, даже несмотря на это, ему пришлось извиниться перед Отважным Томагавком за свои плохие манеры – невежливо было напрямую предлагать отступного, ему следовало сделать это через родственников. Хэзард объяснил, что он двадцать восемь дней был в пути и поэтому надеется, что Отважный Томагавк простит его грубость.

Отважный Томагавк знал Хэзарда как человека честного и цельного и понимал, что его дочь слишком молода и красива, чтобы и в самом деле пострадать от этого отказа. Он милостиво принял подарок, и у Хэзарда отлегло от сердца. Но когда он уходил, Голубой Цветок плакала, и ему вдруг стало очень неуютно.

– Все позади! – объявил Хэзард, входя в вигвам.

– Слава богу, – выдохнула Венеция.

– Мы должны быть благодарны Отважному Томагавку за его снисходительность, – сказал Хэзард, стягивая рубашку. – Он мог затаить на меня обиду на многие годы. – Хэзард сбросил мокасины и рухнул на кровать. – Я слишком устал, чтобы купаться. – Он закрыл глаза, глубоко вздохнул, потом снова открыл их и взглянул на Венецию: – Прости.

– Ты прощен, – милостиво улыбнулась она. Венеция сидела рядом с ним, скрестив ноги по турецки.

Весь последний час она просидела не шевелясь, дожидаясь его возращения. Она старалась представить, что происходит, горела желанием узнать, как обстоят дела, и отчаянно боялась этого.

– Меня беспокоит только, что ты голоден. Ты не должен был идти, пока не поешь.

– Хотя ты теперь моя единственная жена, это вовсе не значит, что ты можешь меня пилить, – на губах Хэзарда заиграла по мальчишески озорная улыбка.

– А как насчет дружеского убеждения? – усмехнулась Венеция.

– Это подойдет, – он раскрыл ей объятия.

– Насколько дружеского? – поддразнила Венеция, падая ему на грудь.

– Твое обычное дружелюбие до сих пор меня вполне устраивало. Но сейчас, когда я уменьшил мое состояние на триста лошадей, тебе придется как следует постараться, чтобы остаться моей единственной женой!

– Триста лошадей?! – изумленно повторила Венеция.

– Все до единой, кроме Петы и твоего золотистого жеребца.

– Как это мило, – она легко поцеловала его в губы. – Подумать только, я стою трехсот лошадей!

– Не ты, а первая ночь спокойного сна за двадцать восемь дней, – насмешливо отозвался Хэзард.