Это были не те мысли, на которых я хотел бы сосредоточиться, и я напомнил себе, что мне следовало подумать еще кое о чем. Если через два дня меня будут посвящать в рыцари, мне потребуется время, чтобы подготовиться и очиститься. Я снова явился к королю и попросил его об отпуске для этих целей. Он все еще досадовал на меня, и в какой то момент я подумал, что он откажет мне. Затем он вдруг принял довольный вид, кивнул и отпустил меня прочь. Вероятно, он думал, будто такое серьезное отношение не пристало бойцу моих лет и мне следовало знать лучше, что и омовение, и исповедь, и ночь бдения предназначались для того, чтобы произвести впечатление на молодого человека. Или, возможно, он был удивлен мыслью, что в любом возрасте церемонии присяги и посвящения в ранг рыцарства должны быть чем то большим, чем формальность, которую при возможности обходят.

О его впечатлениях я не тревожился. С тех пор, как сэр Оливер отправил меня из Джернейва, я полагал, что вряд ли когда нибудь получу шанс удостоиться рыцарского звания. Для меня оно было высокой честью, успехом, на который я не мог рассчитывать просто по праву рождения, как другие, а может быть, даже достижением. И если это достижение несколько запятнано необходимостью связать себя браком, которого я не желал, то я тем больше должен уделить внимания тому, чтобы мое сердце было чистым, а понимание целей и долга рыцаря целостным и завершенным само по себе, независимо от внешних обстоятельств.

У меня не было близких друзей. Разумеется, нашлись бы такие, кто помог бы мне подготовиться, если я попрошу, но я не хотел помощи. Те, с кем я пил и ходил по женщинам, были легкомысленны от природы и могли ненароком обидеть меня своими шутками и намеками.

Поэтому я был занят весь день. Во первых, я устроил в уединенной комнате настоящую ванную, лучшую, чем парильня и мыльня в бане. Затем мне понадобилось чистое белье, чтобы надеть после ванны, когда я пойду к исповеди. К счастью, в городе был кафедральный собор, иначе была бы у меня еще забота – отыскать его за такое короткое время. Моей последней задачей было договориться со священником, который выслушал бы мою исповедь после вечерней службы. Наконец, я нашел тихий уголок и почистил свой меч и доспехи. Конечно, я и так держал их в исправности и без ржавчины, но для того, чтобы предстать перед Господом и всеми его святыми, моя тусклая кольчуга была недостаточно хороша. Я занимался этим, пока совсем не стемнело и почти до обеда следующего дня, а когда я закончил, кольчуга сверкала как серебро, ярче, чем когда ее вручил мне сэр Оливер.

Вероятно, что я должен был разговаривать с людьми, есть и все прочее, но я ничего этого не помню. Помню, что умывался с мылом, чтобы обязательно быть чистым, а когда вышел из дома, в котором снимал комнату, и пошел в церковь, странная мысль пришла мне в голову: как хорошо, подумал я, что сейчас лето, а то у меня замерзли бы ноги. Я признался священнику и в этой грешной мысли, и в более крупных прегрешениях, и, конечно, в недостатке преданности, который выразился в моих сомнениях относительно предстоящей женитьбы. Это была длинная исповедь, поскольку обычно я не был слишком старателен, освобождаясь от грехов. Я с радостью выслушал свою епитимью. Я исполнил ее и стал свободен. Когда, облачась в мои доспехи, я пошел на всю ночь молиться, на сердце у меня уже было легче, даже при мыслях о Мелюзине. Больше мне нечего сказать об этом. Я не хочу ничего скрывать в этой повести о моей жизни, но у меня просто нет слов для того, чтобы рассказать, что я передумал и перечувствовал. К моему удивлению и большой радости, я оказался не без поручителей. Вильям Мартель, королевский управитель, и Роберт де Вир, его констебль, отделились от группы наблюдающих и вышли вперед.