Одному мужчине. Облегчение нахлынуло и подняло меня на гребень волны только затем, чтобы тут же швырнуть в пропасть отчаяния и стыда от того, что я, кажется, предпочитала остаться наложницей врага. Лучше уж смерть, даже под пыткой! Стыд вновь вызвал в памяти лицо, склоненное надо мной, – красивое своей худобой и смуглостью, хотя меня никогда не привлекали темные мужчины, – и от этого стало еще тяжелее. Но на лице этого человека не было ни радости, ни удовлетворения, ни даже плотоядности. Я помнила лишь выражения желания, но это было не сиюминутное желание обладать мной, а сильная, постоянная черта его естества. Поверх нее виделась суровая маска человека, выполняющего неприятную обязанность. Но почему этот мужчина, не желающий меня, взял меня в наложницы?

И хотя ответ на этот вопрос – невозможность отклонить даже нежелательное предложение короля явился незамедлительно, у меня не было времени обдумать его. Вихрь несоответствий поглотил меня. Я была укрыта только тонким шерстяным одеялом, пола балдахина была откинута, и при свете ночника я видела черный прямоугольник открытого окна, а между тем я совсем не чувствовала холода. Напротив, было почти жарко. И это в разгар зимы?!

Озноб пробрал меня при воспоминании о застывших глазах Магнуса. Да, когда его убили, была зима, в этом я не могла ошибиться. И король взял Улль не более чем через несколько недель. Но легкий ветерок, веявший из распахнутого окна и слегка колыхавший полы балдахина у изголовья, дышал теплом и опьянял ароматом трав, а стена, в которой было прорублено окно, была каменной, значит, это был не наш улльский дом и зима уже давно прошла.

Я вновь почувствовала слабость, и, казалось, прошло очень много времени, прежде чем ко мне вернулась способность размышлять. После того как я поняла, что просуществовала зиму, весну и большую часть лета (это я почувствовала инстинктивно, вдыхая аромат поздних летних трав), передо мной стал следующий вопрос: как долго являюсь я наложницей человека, имени которого не знаю? Я почти собралась взглянуть на него, дабы убедиться, действительно ли это то лицо, которое мне мерещилось, но даже незначительное движение бедрами отозвалось частью прежней боли и напомнило о текшей крови. Значит, все же до этой ночи я была девушкой.

Иного рода отчаяние разрывало мне грудь, но я крепко сжала зубы. Совсем нелегко вдруг осознать, что более половины года прошло, не оставив ни одной искорки в памяти, но в тот момент для меня не было ужаснее вещи, чем разбудить спящего рядом мужчину. Мне удалось справиться со слезами, но тело продолжало содрогаться от душивших рыданий. Сдерживая всхлипывания из последних сил дюйм за дюймом я сползала с кровати. Только однажды мне показалось, что мужчина шевельнулся, но он не повернулся ко мне и я успешно продолжила побег.

Несколько шагов – и я у двери; но сумасшествие вдруг прошло, и я остановилась. Куда бежать мне, раздетой, и перепачканной кровью? Одежда лежала на двух сундуках. Я тихонько подошла к тому, на котором была женская, но надевать ее не стала. Платье было богаче, чем когда либо мне приходилось носить (даже при больших празднествах в Улле), а блуза и жакет поблескивали золотым шитьем. Кто же одарил меня такими одеяния и за что? Даже если король решил оставить меня при дворе как победный трофей – а чем еще, кроме королевского замка, могли быть эти стены? – такое убранство не могло предназначаться для ежедневной носки.