— Плевать на все. Я посадила цветочек на своей территории.

— Это моя душа!

— Была твоя, стала наша!

Татьяна хлопнула в ладоши:

— Хватит пререкаться. Сделанного не воротишь. Бонапарт сказал: «Народ, который не хочет кормить свою армию, будет кормить чужую». Могу перевести для особо непонятливых: тот, кто не<style name="apple-style-span"> хочет вкладывать душу в свою реальность, должен быть готов, что душа увлечется какими-то химерами.</style>

— Сама ты химера! — возмутилось фантазия. И получила в ответ:

— Ну, уж нет. Я — критерий  и четко соответствую реальности, — отрезала Разумница. — А ты — примитивная и бессмысленная эротическая мужская фантазия, воодушевленная сумасбродкой бабой!

— Сама дура! Компьютер ходячий! Арифмометр!

Теперь Тата оборвала перепалку:

— Хватит! — прихлопнула ладонью по столу. В установившейся тишине она внимательным взглядом смерила своих двойников и еще раз удивилась одновременному сходству и различиям, отпечатанным на лицах. Татьяна казалась старше. Глаза выдавали опыт, твердость характера, собранность, напряженность, постоянную готовность к отпору. Татуся воплощала собой мягкость, томность, сонную леность звезды-гарема. Роднило барышень одно: опасность, которую излучали обе. — Заткнитесь. И вообще: держите себя в руках. Мне ваши свары побоку. У меня забот полон рот. И с вами, и с фирмой. Кстати, вы со мной в офис попретесь или будете только в отчем доме глаза мозолить?

— Куда ты — туда и мы, — утешила Татьяна.

— Тогда так: на людях меня без особой нужды не отвлекать! Ясно?

— Да, — кивнула Татуся.

— Кстати, надеюсь, посторонние вас не видят? А то мне будет сложно объяснить коллективу, почему меня стало так много.

— Для всех, кроме тебя, нас как бы нет в природе, — сказала Разумница.

— Хоть это хорошо.

— Да не переживай ты так. В жизни всякое случается и каждый может, как расстрОиться, так и расстроИться, — Татуся тоже нашла походящие ситуации слова.

Глава 4. На пути к истине

Тата шествовала по улице, впитывая, как промокашка горячие мужские взгляды и ледяное женское любопытство. Несколько раз вслед летел грубоватый свист — дань восхищения малолеток. Кто-то восторженно бросил вслед: «Ого!». Так или иначе, народ к явлению красоты пред очи своя равнодушным не остался.

Родной коллектив тем паче!

— Добрый день, — поздоровалась Тата, входя в офис.

— Добр… — Василий Петрович замолк на полуслове. Остальные пораженно молчали. Шефиня — ярая поборница дресс-кода — весь год одевалась в строгие костюмы безликих тонов и вдруг явилась воплощением женственности и соблазна с ярким макияжем, в зеленом, под цвет глаз, жакете с глубоким вырезом и черных очень широких брюках из струящегося шелка.

— Татьяна Михайловна, ну, вы, блин, красотка! — высказал общее мнение Камейкин.

— Неужели? — Тата деланно удивилась и, как ни в чем, ни бывало, направилась в кабинет.

Спустя полчаса появился Линев.

— Василий Петрович передал, что вы просили меня зайти?

— Да. Вы уже готовы дать ответ?

— Нет.

Тата поднялась с места, прошлась будто бы в задумчивости от двери к окну:

— Почему?

— Мне еще, — безучастно оповестил Никита, — нужно кое в чем разобраться. Думаю, после обеда я смогу поделиться некоторыми выводами.