— Уберите свои (…) руки с моей (…) шеи и снимите эти (…) наручники с моих (…) рук! — Все эти слова он выкрикивал поанглийски. Заметьте — не потурецки, не поарабски. Он кричал на английском языке.

Заключенный являл собой весьма непрезентабельное зрелище — одежда была просто в жутком состоянии, и, похоже, виной тому послужили не только некомфортабельные условия полета. Это был крепкий, приземистый и очень мускулистый мужчина с черными волосами и глазами, да и вообще довольно смуглый. На нем сохранились лохмотья некогда шикарного костюма, явно сшитого у хорошего портного, и остатки голубой сорочки в черную полоску. Но не это поразило меня. На нем были металлические, а не обычные в таких случаях электронные наручники. А колени и вовсе не были скованы. Более того, он пребывал не в коматозном, как следовало ожидать, а в довольно-таки возбужденном состоянии и при этом сохранял способность не только разговаривать, но и ругаться почем зря. Все это было очень странно!

Как только они спустились с лестницы, я сразу же подошел к охраннику, который явно был старшим в тройке.

— Офицер Грис, — отрекомендовался я, чтобы не было недоразумений. — Почему допускаются нарушения установленного порядка? Где ваш приказ? — Я разговаривал с ним строгим официальным тоном. С этими отбросами человечества из Лагеря Закалки просто нельзя вести себя иначе.

Старший тут же принялся копаться в целом ворохе бумаг. Было видно, что арестованный — далеко не единственный на борту судна. Наконец он нашел нужную бумагу.

— Тут сказано, что его следует привезти в неприкосновенности и сразу доставить на самый верх для допроса. — «В неприкосновенности» означало, что давление на заключенного допускается лишь минимальное и что он не должен быть под наркозом. Весьма рискованная практика.

И кто же подписал такой приказ? — потребовал я объяснений. Старший группы поглядел на текст приказа, а потом снова на меня.

Да вы же и подписали, офицер Грис.

Так, понятно, это, должно быть, как раз один из тех приказов, которые приходится иногда тысячами проштамповывать своим удостоверением. Я повнимательнее пригляделся к документу. Приказ исходил от одного из личных клерков Ломбара, того, что руководит персоналом, проводящим допросы. У меня по спине прошел холодок. Будем надеяться, что они доставили сюда нужного человека.

Ломбар совершенно не выносит путаницы в таких делах. Я еще раз прочел имя задержанного.

Вас зовут Гансальмо Сильва? — для верности спросил я у него. Обратился я к нему на английском языке.

Американец, да? — ответил он вопросом на вопрос. — Так. (…)! Ты хоть говоришь почеловечески! Где я (…)? Что это за (…) дыра? И вообще, (…), что они о себе воображают? Что это за (…) место? И какого (…) они сунули меня в этот (…) сарай, полный летающих тарелок?

Послушайте, — сказал я очень терпеливо. — Скажите, пожалуйста, ваше имя Гансальмо Сильва?

Нет, это уж ты послушай ()! Я требую, чтобы вы сейчас-же связались с (…) консулом (…) Соединенных Штатов, слышите? Я отлично знаю свои (…) права! Так что, парень, тащи сюда консула, да поживее, пока я не стал поджаривать тебе (…)!

Чувствовалось, что пленник не склонен отвечать на вопросы. Я сделал охраннику знак отвести его к закрытой машине, поджидающей поодаль. В конце концов, он ведь не отрицал, что именно он и есть Гансальмо Сильва. Его поволокли к машине, но он все еще продолжал кричать что-то в мою сторону.

— Я напишу об этом моему конгрессмену! — донеслось до меня.