— Бен Чивер.

— А один, без присмотра, ты бывал в мире?

— Да! Я руководил пешими походами младших ребят и…

— И разумеется, ни на секунду не мог их оставить, ведь ты за них отвечал.

— Конечно.

— Вот видишь? Значит, ты никогда не бывал на свободе, без присмотра и строгих обязанностей. Или все-таки бывал? Ну хотя бы один раз?

— Да.

— Это, что ли, когда ты через забор сигал?

— Если знаешь, так чего спрашивать? Ледяной конец ствола не сильно, но угрожающе ткнулся в мягкий беззащитный живот.

— Я, сынок, буду спрашивать все, что мне заблагорассудится, а ты будешь отвечать. Да, к слову, а чего это тебя потянуло в бега?

Из гордости! Но разве ж такое скажешь?

— Это было противозаконное ограничение свободы.

На Седрика накатила старая обида. Маленьких детей можно держать под замком, это и понятно, и допускается законами, но ему-то уже давно исполнилось восемнадцать. Все сверстники разъехались по домам, вернулись в свои семьи, а его продолжали мариновать в Мидоудейле — так хотела бабушка.

— Противозаконная хрень, — поморщился Багшо. — И тебя что, задерживали за бродяжничество?

Седрик уныло кивнул. Три раза он убегал — и три раза копы приводили его назад, словно заплутавшего щенка.

— А что, если тебя держали в Мидоудейле по вполне серьезной причине? Ты никогда не задумывался о похищениях, шантаже, выкупе?

— Н-н-нет.

— Напрасно, напрасно, — покачал головой Багшо. — Ну, теперь ты вылез из-за забора вполне легально. И что же, старая карга уже нашла тебе работу?

Седрик помедлил — и тут же его живот болезненно сжался в ожидании нового удара.

— Да, сэр.

Глаза Багшо сузились еще больше, голова еще глубже ушла в скафандр. Он был почти не похож на человека — робот, приводимый в действие не аккумуляторами, а туго спрессованной яростью.

— Получил, значит, местечко в Институте? Нужно думать, ты очень хорошо учился.

Отец Седрика был разведчиком, а мать — врачом. Они погибли, исследуя для Института один из миров второго класса, так что их сыну предстояло, фигурально говоря, подхватить упавшее знамя. Однако этот довод как-то мало соответствовал моменту; Седрик благоразумно промолчал.

— Миллионы людей готовы собственноручно содрать с себя шкуру, узенькими полосками, за право устроиться в Институт. Я заработал это право собственным горбом — целый год вкалывал, как карла, по восемнадцать часов в сутки. Нас отобрали пятьдесят человек — из пяти тысяч.

Неживое, словно у кошмарного манекена, лицо налилось кровью; каждое свое слово Багшо подкреплял угрожающим, хотя и несильным, тычком бластера.

— Я был только сорок восьмым — несмотря на весь свой боевой опыт. И пост докторальную степень по выживанию в городских условиях. А ты только из скорлупы вылупился и — пожалуйста, все на блюдечке. А тут еще вдруг оказывается, что твоя бабушка — директор. Поразительное совпадение. И после всего этого… Разве после всего этого ты делаешь, что тебе сказано? Ничего подобного. Ты смываешься из питомника на день раньше и чешешь себе прямо в ту часть Сампа, где и духа-то твоего не должно быть. Почему, Седрик? Именно это мы с тобой и хотим сейчас выяснить.

Горло Седрика пересохло, во рту стоял омерзительный вкус.

— Я уже сказал вам, сэр.

— Нет, милок, ничего ты мне не сказал. Ты, конечно же, любимый внучек нашей старухи, но из этого совсем еще не следует, что тебя нельзя купить. Что тебя не купили.

Никакие слова Седрика не имели ровно никакого значения.