— Наверное.

— Ну а как же еще, ему же нельзя вылезать на люди! И ты тоже — ты должен исчезнуть. Ты же теперь никто, тебя просто нет… — Видимо, Элия заметила сомнение, скользнувшее по лицу Седрика. — Или я ошибаюсь?

Вопрос о Тибре поверг Багшо в полное смущение, немец говорил что-то неопределенное, заикался и вообще не был похож на самого себя.

— Надеюсь, что не ошибаешься, — промямлил Седрик. — Очень надеюсь.

Элия вздохнула и прижалась к нему всем телом.

— Выключить сеет!

Лицо Элии — фантомное его изображение — быстро таяло в обрушившейся на комнату темноте.

— А теперь забудь все это, — сказал ее голос. — Потому что я тебя люблю. Я люблю тебя до безумия, и я буду делать сейчас с тобой восхитительные, предельно развратные вещи.

Седрик еще дрожал — нет, не дрожал, но чувствовал внутреннюю, готовую вырваться на поверхность дрожь, и причин к тому было много — и этот странный припадок, и воспоминание о СОРТе, и лицо Фиша, когда тот…

— Я, пожалуй, не смогу, — сказал он. — Но все равно я тебя люблю.

— Отойдешь, — уверенно пообещала Элия, покусывая мочку его уха. — Только не лежи колодой и не вздыхай, что не можешь, — делай что-нибудь.

Просто удивительно, с какой легкостью может женщина заставить мужчину забыть обо всех бедах и тревогах.

— Зубная щетка? Так я пойду побреюсь.

— Не надо.

— А как твои болячки?

— Не думай о них. Ни о чем не думай, начинай — и все.

Седрик чувствовал, как к нему возвращаются силы.

— А ты спать не хочешь?

— Я влила в себя сто литров кофе. Ты будешь при деле до самого полудня и получишь все, что только мог вообразить — во сне или в самых диких своих мечтах. Только попроси. Борьба без правил, все приемы разрешены.

День, начавшись так хорошо, просто обязан становиться час за часом все лучше и лучше. Седрика разбудил поцелуй. За потолочным окном занимался сероватый рассвет, Элия успела уже одеться. Вид ее лица заставил Седрика виновато съежиться — губы распухли, щеки исцарапаны, глаза красные. Впрочем, у него тоже прибавилось царапин, вперемежку с отчетливыми следами зубов. Иногда их любовь была мягкой и нежной, иногда — дикой и необузданной, но и в том, и в другом случае она превосходила все, о чем Седрик мог помыслить.

Элия отскочила, и его руки схватили пустоту.

— Приводи себя в порядок. Встретимся за завтраком, через полчаса.

— Подожди! — остановил ее Седрик. — Да я же не могу!

— Не можешь — что?

— Я тут как в тюрьме. Заключенный я. Страх, на мгновение охвативший Элию, тут же сменился бешенством.

— Заключенный? Как это так — заключенный?

— А может быть — и ты тоже. — Седрик сел и начал крутить головой в поисках одежды. — Мы на самой верхушке купола — вон окно, оно же настоящее. Спуститься можно лишь спиралатором, а как только я встану на ступеньку, он изменит направление.

Все это объяснил ему Багшо, объяснил спокойно и подробно.

— Только встань сюда, — говорил он, — и Система сразу узнает. Она запустит спиралатор в противоположную сторону и будет себе крутить его с такой скоростью, что и пешком по ступенькам ты никуда не уйдешь. Ты быстрее — и лестница быстрее. Поверь мне на слово и не экспериментируй, а то, не дай Бог, кто-нибудь там внизу покалечится.