— Только об этом все и говорят, — добавил Югэ.

— Вы знаете также, может быть, что в совете короля решено послать как можно скорее войска в Венгрию, чтобы отразить это вторжение?

— Я что-то слышал об этом, — отвечал маркиз, — но должен признаться, что одна принцесса с коралловыми губками…

— Ват дались ему эти сравнения! — проворчал Югэ.

— Так засела у меня в голове, что уж и места нет для турецкого султана, — докончил маркиз.

— Ну, — продолжал Колиньи, улыбнувшись, мне очень хотелось бы получить руководство этой экспедицией, вот я и изучаю внимательно все эти карты и планы, но не так легко мне будет устранить соперников!

— Разве это зависит не от одного короля? — спросил маркиз.

— Разумеется, да!

— Ну и что же? Разве вы не на самом лучшем счету у его величества? Я то уж очень хорошо знаю это, кажется… — продолжал Югэ.

— Согласен. Но рядом с королем есть посторонние, тайные влияния.

— Да, эти милые влияния, которые назывались Эгерией — в Риме, при царе Нуме, и Габриелью в Париже, при Генрихе V.

— А теперь называются герцогиней де Лавальер ил Олимпией Манчини — в Лувре при Людовике Х1V.

— А герцогиня де Лавальер поддерживает, говорят, герцога де Лафойяда.

— А королева двигает королем.

— Не считая, что против меня ещё принц Конде со своей партией.

— Гм! фаворитка и принц крови — этого слишком много для одного раза!

— О! Принц крови не тревожил бы меня, если бы он был один. Король его не любит. Между ними лежат воспоминания о Фронде, но вот Олимпию Манчини надо бы привлечь на свою сторону.

— Почему бы вам к ней не поехать? Почему не сказать ей: графиня! опасность грозит великой империи, даже больше — всему христианству, а его величество король Франции — старший сын церкви. Он посылает свое войско, чтобы отразить неверных и обеспечить спокойствие Европы. Этой армии нужен начальник храбрый, решительный, преданный, который посвятил бы всю жизнь торжеству правого дела. Меня хорошо знают и вся кровь моя принадлежит королю. Устройте так, графиня, чтобы честь командовать этой армией была предоставлена мне, а я клянусь вам, что употреблю все свое мужество, все усердие, чтобы покрыть новой славой корону его величества. Я встречу там победу или смерть!

— Браво, друг Монтестрюк, браво! — вскричал Колиньи. — Но чтоб говорить так с фавориткой, надо иметь ваш пламенный взор, ваш восторженный жест, ваш звучный голос, вашу молодость, наконец… Тогда, может быть, если бы у меня было все это, и бы решился попытать счастья… Но мой лоб покрыт морщинами, на лице печать забот и борьбы, в волосах пробилась седина, как же я могу надеяться, чтобы блестящая графиня Суассон приняла во мне участие?

— Да кой черт! — вскричал Монтестрюк. — Не в уединенной же башне очарованного замка живет эта графиня, обладающая, говорят, умом дьявола! Она имеет, если не ошибаюсь, должность при дворе: есть, значит, возможность добраться до нее, говорить с ней. Одна дама сказала мне недавно, что у меня смелость граничит с дерзостью. Я доведу эту дерзость до крайней наглости и добьюсь своего.

— Если дело только в том, чтобы тебя представить, — сказал Сент-Эллис, — то об этом нечего беспокоиться: я к твоим услугам. Ведь я говорил тебе, что приехал в Париж именно для того, чтобы выручить тебя, ночью на улице, а днем во дворце! Я помог тебе вырваться из когтей шайки разбойников, а теперь берусь толкнуть тебя в когти хорошенькой женщины.

— Да как же ты сделаешь это?

— Очень просто.