— Я — Цунетомо, — сказал он в тот день, глядя на набухшие бутоны нежных азалий. — А ты — сын полковника. Я — оябун, а твой отец был зодчим грез. Знаю, ты не поймешь этого сейчас, нужно время...

Чайная церемония у Цунетомо могла длиться довольно долго. Это было священное время — в эти часы все его люди и советники знали, что оябуна нельзя беспокоить. Таким образом Цунетомо отгораживался от житейских забот.

— Посмотри, — сказал он. — Этот сад окружен с четырех сторон. С трех сторон — фусума — раздвижные двери в дом; четвертая — ограда участка. Все растения в саду невысоки: никакой ветер не тронет кусты, зато солнце и тень заключены в него, словно кораблик в бутылку. Сидя здесь утром или в полдень, глядя на игру света и теней, начинаешь понимать природу жизни и времени — ведь в конце концов здесь ничего не меняется. И на исходе каждой ночи освеженный сад готов к новому витку жизни.

Николас, так долго живший лишь воспоминаниями об отце, почувствовал, как что-то открывается в его душе.

— Я вижу здесь отца.

— Да, в этом саду рано или поздно найдешь все, — сказал откровенно польщенный Цунетомо. Расправляясь со сладостями, он смотрел, как Николас потягивает крепкий зеленый чай. Некоторое время они сидели и молчали, оба думали о полковнике. Наконец Цунетомо сказал:

— Я расскажу тебе старинное предание. А когда закончу, хочу, чтобы ты сказал мне, что ты об этом думаешь, — он прокашлялся. — В дни, когда первый сёгун из рода Токугава еще не объединил Японию, жил один любвеобильный феодал. Впрочем, в остальном это был достойный человек, и все вассалы уважали его. Наложницы народили ему много сыновей, но законный сын был только один. Отец полюбил его еще тогда, когда тот сам вырвался из материнского чрева, хотя лежал там в неправильном положении. «Он должен был умереть, — сказали отцу пораженные доктора, — и ваша жена с ним. Но воля к жизни младенца оказалась сильнее».

На глазах у отца сын вырос и повзрослел. В боевых схватках отец охранял сына своими латами и своим сердцем. Но случались времена, когда он не мог брать сына с собой в дальние и небезопасные поездки; тогда он оставлял его на попечение молодого вассала, которому сёгун доверял как члену собственной семьи.

— В день, когда сыну исполнился двадцать один год, он заболел, и, несмотря на все мольбы и угрозы сёгуна, доктора ничем не могли помочь ему. В день похорон юноши, когда курились благовония, а все монахи из владений сёгуна собрались на месте погребения, молодой вассал, на попечение которого отец часто оставлял сына, подъехал к храму, спешился и совершил ритуальное самоубийство перед алтарем Будды.

В сад залетели три ржанки: две уселись на остриженный куст азалий, а третья — поодаль, на круглую верхушку самого высокого валуна.

Николас с минуту смотрел на птицу, потом сказал:

— Ваш рассказ говорит мне, что долг — не только семейное дело. Все зависит от времени и места, но прежде всего — от собственного выбора, — он поднял глаза на Цунетомо. — Я правильно понял смысл предания?

Старый оябун улыбнулся.

— Я не монах-ринсей, И не могу судить, верен ответ или нет. Мне больше хотелось знать, затронули ли мои слова твою душу.