Виктор взглянул на настенные часы:

— Сегодня уже поздно, а завтра непременно ему позвони. Я почти уверен, — он перевел взгляд с результатов на меня, — Аркадий оставил завещание после даты, указанной на тесте. Но гарантировать не могу, точное число мне неизвестно, он тогда просто сообщил, что дело сделано.

— То есть вы подозреваете, что он писал завещание, все-таки уже зная, что я не его дочь?

Ответить Виктору было на это нечего.

— Хоть бы вы были правы, — тяжело вздохнула я. — Не хотелось бы попасть под подозрение.

— Вы преувеличиваете дедукцию следственных органов, к тому же напомню: Аркаша умер от сердечной недостаточности.

Но я его не слушала:

— Потом вскроется, что я в Красных Оврагах под чужим именем жила.

— А это так?

— Да, — тяжело вздохнула я, все еще не веря, в какую западню попала.

— Это почему?

Я коротко рассказала ему историю нашего знакомства с Еленой.

— Кажется, я даже знаю, о ком вы говорите.

— Да, она тоже сказала, что знакома с вами. Мы встречались сегодня.

— Вот как? Успели подружиться на похоронах?

— Вроде того. Хотя разговоры у нас, конечно, были исключительно об Иванове, даже Ивановых.

Он вопросительно на меня посмотрел, ожидая, что я продолжу.

— Снова услышала историю их переезда из Москвы. Кажется, Людмила Борисовна была одержима фармакологией.

Виктор посмотрел в сторону, на занавеску, шевелившуюся от легкого сквозняка, и заговорил после короткой паузы, будто перебирал в памяти то, о чем долго молчал:

— У Людмилы была история, о которой она почти никогда не говорила, но я знал от Аркадия. У нее, как и у Аркаши когда-то, случилась школьная любовь, но в отличие от моего друга, там было чувство иного свойства. Такая симпатия, какая бывает только в юности, безусловная. Они долго были вместе, до тех самых пор, пока на ее пути не встретился Аркаша. Тогда, кажется, все решилось для нее очень быстро, и она ушла от того парня к Иванову без сожалений. Я ее хорошо понимаю, мой покойный друг умел очаровывать.

— И потом?

— Честно говоря, не знаю, продолжали ли они общение, виделись ли, сумел ли тот ее простить. Но спустя годы мужчина заболел, она об этом узнала. Редкое заболевание: что-то вроде тяжелой нейропатии. Медленная, мучительная боль, постепенно разрушающая тело. Я помню, мы сидели тогда в уличном кафе на Остоженке, и Людмила говорила, что если бы могла избавить людей от страдания, то сделала бы это, даже если никто не одобрит.

— То есть она хотела спасти того мужчину даже спустя годы?

— Думаю, след той любви остался, а, может, ощущение долга. И все, что она делала потом: исследования, эксперименты, — все было, возможно, не ради медицины, а ради одного-единственного человека.

— Это был ее способ справиться с прошлым, — догадалась я. — И с чувством вины за то, что бросила того, кто ее любил.

— В какой-то момент это переросло в манию, она начала нарушать границы дозволенного, пошла дальше, за ту черту, после которой сложно вернуться обратно.

— Выходит, Иванов спас супругу, переехав с семьей из Москвы?

— Да.

— А что стало с тем мужчиной?

— Честно говоря, после того случая в больнице я старался не поднимать эту тему с Аркашей.

Вскоре мы простились, завтра Виктору предстояло рано вставать на работу, но он взял с меня слово, что я сообщу ему информацию, которую получу от нотариуса. Закрыв за гостем дверь, я вернулась в кухню, где на столе остался стоять нетронутый торт.