— Они стали опытнее, — заметил Джеймс, — и начинают понимать, что ни один семинол не может говорить за всех. Они пытаются обезвредить вождей.

— Они угрожают, что повесят захваченных семинолов, если те не покажут военным укрытия. Они используют сведения, полученные от предателей.

— Пойми, они считают, что и семинолы этим пользовались. В марте подписали мирное соглашение…

— Белые тоже не соблюдали тот договор.

— Но они полагают, что вожди пришли и приняли пищу, а потом нарушили слово.

— Они украли нашу пищу, нашу землю, наш скот. А мы лишь немного поели за их счет.

— Постарайся сделать так, Оцеола, чтобы впредь белые не считали, будто им не обязательно соблюдать правила чести.

— Они никогда и не считали это обязательным. Джеймс не нашел убедительных возражений.

— Ты со мной, Бегущий Медведь?

— С тобой? — переспросил Джеймс, нахмурившись.

— Нет, ты не можешь быть со мной. — Оцеола покачал головой. — Мое сердце болит за тебя, мой молодой друг. Ты разрываешься на части, и нередко то, что я делал, или то, что совершалось от моего имени, приводило тебя в ужас. Да, семинолы устраивали налеты на плантации белых. Гибли женщины, иногда и дети. Прежде мы брали в плен женщин и детей, чтобы они жили среди индейцев. Маленькие сыновья наших белых врагов порой вырастали прекрасными воинами. Дочери становились хорошими женами и матерями. Сейчас… нас лишили дома, и мы полны гнева и горечи. Мы никогда еще не сражались за выживание. Поэтому женщины и дети умирают. Но умирают и наши дети. Нет ничего страшнее солдата, который, убивая ребенка, стремится сберечь пулю. Солдаты разбивали головы наших детей о деревья, словно кокосовые орехи.

Джеймс опустил глаза. Его руки сжались в кулаки, костяшки побелели. Да, такое происходило. Джесэп, не чуждавшийся жестокости, часто сам уставал от войны, от резни. Джеймс знал: Джесэп действительно хочет, чтобы война закончилась. Генерал искренне надеялся, что Пойнсет позволит ему оставить индейцев на юге полуострова.

Но ведь есть и такие, как Майкл Уоррен, самый свирепый из белых, самый жестокий и безжалостный.

Оцеола подался вперед. Его похудевшее, но все еще привлекательное лицо освещалось оранжевым пламенем.

— Подумай о своей дочери. Бегущий Медведь, о том, что ей, красивой невинной девочке, грозит страшная опасность.

— В доме моего брата ей ничто не угрожает. Оцеола кивнул. Он никогда не объявит войну Джаррету Маккензи. Джаррет понимает индейцев лучше, чем другие белые, ибо вырос среди индейцев. В детстве у него было индейское имя, он выпил черный напиток и получил взрослое имя — Белый Тигр.

— Твой брат готов умереть за твоего ребенка, а большего человек не может сделать. Дженифер выживет у белых, не сомневаюсь, а вот все мы, возможно, будем мертвы, друг мой. И мои дети, другие дети…

— Я знаю об их страданиях, — заверил его Джеймс. Оцеола поднялся.

— Не спеши приводить твоих женщин, детей и сирот, Бегущий Медведь. Я собираюсь освободить кое-кого из наших людей, кому не следует оставаться в плену. Знаю, ты не можешь пойти со мной и атаковать лагерь в Тампе, но никогда не предашь мое дело. Как только я освобожу воинов, приводи детей. Подожди еще несколько недель.

— Тила!

Девушка сидела на небольшом холме над лужайкой, сбегавшей к реке и лесу. Тила расчесывала роскошные волосы Дженифер, а малыш Йен лежал в корзине рядом с ними. Услышав свое имя, она подняла голову и увидела улыбающегося Джона Харрингтона. Он спешил к ней от корабля, стоявшего у речного причала Симаррона.