Лейла отстранилась.

— Не надо. А то я стану считать себя слабоумной.

— Я знаю. — Исмал почувствовал, что его снова охватывает вожделение, хотя он еще не оправился до конца после первой бури. Он отпустил Лейлу и, гладя ее гладкую и белую, как алебастр, грудь, сказал:

— Ты вспыхиваешь мгновенно. Это пугает. К счастью, я албанец, сын сильного воина.

— И сын колдуньи. — Карие глаза Лейлы вдруг потемнели. — Это немного утешает. Я по крайней мере согрешила не с обычным смертным.

— Это не грех. Мы любим друг друга. И мы свободны, никому не принадлежим. Мы…

— Оба свободны? А как же твои жены? Указательным пальцем он написал свое имя на груди Лейлы.

— Что-то тебя слишком беспокоят эти жены.

— Я могу понять, если у мужчины неприятности из-за одной жены. Но если ему разрешается иметь их десятками, то ведь и проблем становится во много раз больше. Вероятно, я опоздала со своими возражениями, но мне интересно узнать. Просвети меня. Почему такой высококультурный человек, как ты, сбился с пути истинного? Или таковы были обстоятельства? Ты вынужден был оставить своих жен в Албании?

Исмал вздохнул.

— Я поклялся себе, что не стану отвечать на твои расспросы по крайней мере сегодня. — Он снова устроился между ее ног. — Пожалуй, надо тебя отвлечь.

— Нет, нет! Я не переживу еще одного… О, о, — застонала Лейла, потому что пальцы Исмала уже гладили нежную женскую плоть.

— Нехорошая, любопытная кошка. Я дал тебе все, что ты хотела, а тебе все мало, неблагодарное существо.

Взгляд Лейлы затуманился.

— Боже милостивый. О, не надо! О!

Исмал провел губами по ее груди, а потом взял зубами дрожащий сосок. Со стоном Лейла запустила пальцы в волосы Исмала.

А он стал медленно водить губами, языком, зубами по ее телу, спускаясь все ниже и ниже. Лейла схватила его за волосы, когда он достиг самой середины влажной, пульсирующей плоти. Первый раз Исмал овладел ею, как дикарь, теперь ему хотелось насладиться медленной победой.

Исмал провел языком по нежному бутону. На этот раз стон Лейлы отозвался в его мышцах, и его сердце завибрировало, подобно струнам лютни.

Лейла была его ночью, а ночь была как горячий густой мех. Лейла принадлежала ему. Ее слабые стоны тоже были предназначены только ему. Исмал снова и снова подводил Лейлу к вершинам наслаждения, и его власть над нею пьянила его.

— Прошу тебя, Исмал. Пожалуйста, — задыхалась Лейла. — Я хочу почувствовать тебя внутри себя.

Исмал приподнялся, улыбаясь от счастья.

— Вот так, сердце мое? — хрипло спросил он, входя в самую глубину ее влажной плоти.

— Да. Да!

Теперь Исмал двигался медленно. Любовно. Лейла принадлежит ему… она хотела, чтобы он был внутри ее. Ее тело приняло его с радостью и удерживало в самом интимном объятии, двигаясь в заданном им ритме любовного танца.

Лейла была ночью, и ночь пела в его сердце, тихо и заунывно, как музыка его родины. Она была средиземноморским ветром, поющим в ветвях сосен. Дождем, который омывал пересохшее и одинокое сердце изгнанника, чтобы возродить его душу. Лейла была морем и горами, взмывающим в небеса орлом и бурной рекой… всем тем, что он потерял. В ней он нашел себя.

Музыка желания уже звучала громче, ритм ускорился.

Лейла была желание, а желание было безумным танцем, в котором она поднималась и опускалась вместе с Исмалом, забыв обо всем, так же как и он.