В судии стояла гробовая тишина. Лейла слышала собственное дыхание и то, как учащенно бьется ее сердце. Неожиданно рука Лейлы резко остановилась, и перо порвало бумагу, разбрызгивая чернила.

— Вы устали?

— Руки устали. — Нахмурившись, Лейла глянула на свои руки, будто дело было действительно в них. — Иногда… они затекают. Пройдет через минуту. — Положив руку на стол, Лейла вытянула пальцы. — Такое случается. Слишком большая нагрузка на одни и те же мышцы. Фиона советует, чтобы я несколько раз в день опускала их в теплую воду, но у меня не хватает на это терпения.

— Дайте взглянуть.

— Смотреть не на что. Вы не сможете… Лейла замерла, как только Эсмонд взял ее руку.

Он поднял кисть ладонью вверх и нажал большим пальцем на подушечки пальцев.

— Мелкие мышцы все в узелках. — Граф нажал посильнее, и Лейла едва не вскрикнула. — Вот здесь, видите. И здесь.

— О! — Лейла надеялась, что это было больше похоже на выдох, чем на стон, и почувствовала, что краснеет.

— Я сейчас их развяжу.

— В этом нет необхо…

Их пальцы сплелись, от нахлынувших на нее чувств Лейла не могла ни говорить, ни думать.

Эсмонд и раньше держал ее за руку — когда здоровался, или прощался, или во время танца — и всякий раз этот формальный контакт тревожил ее. Но сейчас прикосновение было слишком интимным: большим пальцем он массировал ладонь, и напряжение постепенно спадало.

Эсмонд говорил что-то о костях, о мускулах и кровообращении, но Лейла не могла сосредоточиться на словах. Она думала о том, что его руки делают с ней — с ее мыслями и ее телом.

Мышцы постепенно расслаблялись, и по телу разлилось приятное тепло. Это было так возбуждающе. В голове рождались греховные образы: вот эти руки дьявола гладят не только ее ладони… они… везде. Лейла почти физически ощущала эти ласки.

Она подняла глаза, чтобы увидеть этот загадочный синий взгляд и красивое лицо, чтобы найти в них какой-либо намек на то, понимает ли Эсмонд, что с ней сейчас творится. Но она увидела лишь спокойную сосредоточенность и такую же отстраненность, как те слова, которые он произносил. Его можно было бы сравнить с гончаром, который внимательно следит за вращающимся гончарным кругом, а ее рука при этом всего лишь кусок глины.

Большой палец продвинулся вверх по руке и остановился на запястье. Эсмонд наверняка почувствовал, как бьется ее пульс.

— У вас сильные руки. Вы когда-нибудь пробовали заняться скульптурой?

Лейла покачала головой:

— Мне больше нравится работать кистью.

Ее голос был тихим и слабым. Она и чувствовала себя ела-1 бой. Даже сейчас, когда Эсмонд кончил массаж, у нее не было сил отнять руку. Что с ней происходит? Почему она так в себе неуверенна? Очевидно, потому, что ее внешняя уверенность только маска, за которой скрывается ее настоящая сущность. До того как Лейла встретила графа, она и не подозревала, насколько тонка и хрупка эта маска.

— А я не умею ни рисовать, ни писать красками, ни лепить, — признался Эсмонд. — Даже мой почерк — нечто чудовищное. Но руки у меня сильные.

Он отпустил руку Лейлы и, придвинувшись чуть ближе, положил свою левую руку на стол ладонью вниз.

Его кисть была идеальной формы, пальцы — длинными, ногти — гладкими, продолговатыми, ухоженными.

«Но это ни о чем не говорит», — подумала Лейла.

— Вы правша. Покажите мне вашу правую руку.

— Они одинаковые, мадам.

— Каждому художнику известно, что правая и левая руки никогда не бывают одинаковыми. Дайте взглянуть.

Видно было, как Эсмонд напрягся, но всего на мгновение, так что Лейле могло показаться, что она ошиблась.