А заодно и Фрэнсиса Боумонта. Он жил на проценты от доходов дома «Двадцать восемь», который Исмал уничтожил. Если Боумонт приехал в Англию с небольшими деньгами, он наверняка занялся бы своим любимым делом — шантажом, и ему понадобилась бы не одна жертва чтобы иметь средства на свои дорогостоящие удовольствия.

— Я надеюсь, что миссис Боумонт никогда не видела этих вещей, — сказал Эйвори. Взяв в руки «Философию будуара», он пролистал книгу и нахмурился. — Да, лучше бы она это не видела. Я не знал» куда глаза девать, когда она все это мне вынесла. Надо же, из всех писателей Боумонт выбрал маркиза де Сада. — Эйвори захлопнул книгу и взял другую. — Ну конечно, Жюстина. Я и не знал, что Фрэнсис был таким грязным лицемером. И все это время — целых два года — я не имел ни малейшего представления о том, на что он был способен. Интересно, кто-нибудь догадывался?

— Вы имеете в виду его связи с мужчинами? Думаю, немногие. Полагаю, что это был один из немногих случаев, когда Боумонт проявлял осторожность.

— Но вы-то знали. Значит, могли знать и другие. В этом случае все наверняка подозревали и меня. Я же бывал с ним повсюду. Вы-то уж во всяком случае об этом думали.

— Я считаю, что это не имеет отношения к нашей дружбе. Я заметил, что в последнее время вас не интересуют ни мужчины, ни женщины. Кроме одной молодой особы, с которой я не имел счастья быть знакомым.

Маркиз перестал ходить по комнате.

— Это Петиция Вудли, младшая сестра леди Кэррол, — уточнил Эсмонд. — Она явно вас интересует: когда упоминается ее имя, вы настораживаетесь.

— Я не… то есть как вы?.. Я и не знал, что это так заметно. — Эйвори покраснел. — Вы, как всегда, правы. Но ничего из этого не получится. Меня считают неподходящим женихом, и это еще мягко сказано. Как только я проявил интерес к Летиции, они тут же отослали ее к тетке в Дорсет. Впрочем, чему тут удивляться, — добавил Эйвори с горечью в голосе. — Леди Кэррол презирала Фрэнсиса, а я действительно был его закадычным другом. И как бы вызывающе она себя ни вела, она защищает свою сестру.

— Наверное, так оно и есть, раз она отправила сестру в Дорсет, когда вы проявили к ней интерес.

— Уверяю вас, я ничего такого не сделал. Я очень уважаю мисс Вудли. Но надежды нет никакой, я это знаю. И Фрэнсис виноват в этом лишь отчасти. А может, и вовсе не виноват. Я не гожусь… в общем, об этом не может быть и речи. — Эйвори сник. — Извините меня.

— У сердца свои законы, — подбодрил Дэвида Исмал. — Если бы оно следовало тому, что люди считают разумным, его никогда нельзя было бы разбить. И оно никогда бы не болело.

— Если бы я был разумным два года назад… но я не был. Я встретился с Боумонтом вскоре после того, как потерял близкого друга. Он… он застрелился.

Бормоча слова сочувствия, Исмал мысленно сопоставлял факты: два года назад… самоубийство… в Париже, ведь Эйвори был знаком с Боумонтом до его переезда в Лондон. В Париже каждый год было много самоубийств. Но один молодой человек, совладелец «Двадцать восемь», застрелился потому, что украли какие-то важные правительственные документы, бывшие у него на хранении. Украли из-за Боумонта.

Поэтому Исмал не был удивлен, услышав рассказ Эйвори о том, как неожиданно и трагически оборвалась карьера многообещающего молодого дипломата, и даже назвал его имя: Эдмунд Карстерс.

— Мы были друзьями со школьных лет, — продолжал Эйвори. — Я не очень легко схожусь с людьми, но если начинаю дружить, то крепко привязываюсь к человеку.