Да, Астахов теперь стал другим. Кличка Пижон к нему уже никак не шла. Хотя бритва по прежнему лежала в грудном кармане, но Семен уже давно не пользовался ею. Окладистая борода сильно изменила его облик, но основные изменения произошли в душе геолога. От его раны осталась лишь еле заметная хромота, гораздо дольше заживали раны душевные. К жизни он возвращался долго, словно заново рождался, первое время даже не мог говорить, просто воспринимал каждый глоток свежего воздуха и каждый прожитый день как чудо, с восторгом и слезами на глазах. Даже первый выпавший снег потряс его своей девственной чистотой, словно и не было прожитых им ранее двадцати восьми зим. Что-то надломилось нем, исчезло было честолюбие, да и вся прежняя жизнь казалась слишком суетной и пустой. Истинным осталось только это: тайга, снег, небо над головой. Простая и во многом первобытная жизнь эвенков как нельзя более устраивала этого нового Астахова. Свое нынешнее спокойствие он воспринимал как божью благодать, да и природу научился воспринимать не как прежде — разумом, а совсем по другому — сливаясь с ней всей душой.

Слава богу, что в третьей оленеводческой бригаде колхоза «Светлый октон»- «Светлый путь», давно уже сели батареи старенькой рации, так что ни кто во всем остальном мире не узнал что подранок Семен Астахов остался жив.

Воспоминания преследовали Семена всю его долгую и нелегкую дорогу. Начало апреля в этих местах еще лишь начало весны, и не вериться что где-то уже во всю цветут вишневые сады. Высоко поднявшееся солнце к концу дня растапливало снег до состояния каши, и Астахов местами проваливался по пояс, не помогали даже короткие и широкие самодельные эвенкские лыжи. Хотя затем сильный ночной мороз снова сковывал снег до бетонной жесткости, но неумолимое дневное тепло с каждым днем все больше и больше съедало снежное покрывало тайги. Талая вода, снежница, уже стекала к руслам рек и текла по верх льда кисельной гущей, промерзающей за ночь, и еще больше увеличивающим слоеную, как хороший торт, наледь. Временами в узких местах реки наледь вспучивалась многометровым бугром, и Семену не оставалось ни чего другого, как долго и нудно рубить ступеньки, и таща на поводке повизгивающую Найку карабкаться наверх. Темный, словно полированный лед не оставлял ему ни какого выбора, зато по другую сторону они скатывались за какие то секунды, со смехом и неизбежными воспоминаниями Семена о детских горках и Новогодних праздниках.

В первый же день Астахов имел возможность подстрелить кормившегося в лесном распадке лося, но не стал этого делать. Для него эта добыча была через чур обременительна, а бросать добытое мясо он не привык. Зато Семен подстрелил на заранее разведанных лунках двоих тетеревов — косарей, там же, на месте он их выпотрошил, кишки отдал неприхотливой Найке, сердце и печень съел сырыми, к этому он так же привык у эвенков. Раз в два дня он пек на прутьях лепешки замешенные на соли, муке и воде, по вечерам же, на привале варил мясо, так же, по эвенкски: минуты на две опускал кусок в кипящую воду и ел это непроваренное, с европейской точки зрения, но очень вкусное мясо, деля порцию на две части — одну на вечер, одну на утро. Днем же, когда подступали голод и усталость Семен доставал свое НЗ, тушку свежемороженой нельмы и начинал делать строганину. Рыбины у него было всего две, и он растягивал удовольствие, тщательно соля и перча темно-розовое мясо, уже предчувствуя как оно будет медленно таять на языке, оставляя в организме чувство сытости и тепла.

Поужинав и напившись чаю Астахов сдвигал в сторону прогоревшие угли, натаскивал еловых лап, а рядом с лежанкой параллельно направлению ветра разжигал надью, несколько еловых бревнышек, нарубленных из сухостойного дерева. Палатку он не ставил, просто стелил на еловые лапы полог и укладывался спать плотнее укутавшись в теплую и легкую лисью доху. Всю ночь он каждые две минуты машинально, не нарушая хрупкого сна поворачивался к огню другой частью тела.