Люба сделала движение головой, которое можно было бы перевести: «во как!?»

— Певцы норовят вместо себя выставить голограмму с фонограммой, это придумали закадычные дружки Дель Монако с Элтоном Джоном и Синатрой, но пресечено. Тогда бы пришлось разрешить писателям отделываться от посетителей просто книжкой с автографом. Приходится работать живьем. Возле Пушкинского дома в Михайловском ночуют толпы графоманов и девственниц. Вот Шекспиру хорошо, он официально отказался от авторства своих пьес, умело разыгрывает из себя безграмотного актера, и интерес к нему все снижается и снижается. Больше всех разочаровывает при живой встрече Байрон. Увидев, что он толстый, белобрысый, да еще хромает, романтически настроенные дамы сами сильно сокращают время визита. И не надо думать, что этот вид воздаяния распространяется только на личности широко известные. Нет. Взять хотя бы нашего учителя истории Майбороду.

— Зачем? — неприязненно поинтересовалась Люба.

— Для примера. После его «воскрешения» и «воскрешения» его соратников по партизанскому отряду и сличения некоторых данных неопровержимо выяснилось, что наш яростный борец за Советскую власть в отдельно взятой школе — предатель-провокатор. Поскольку сдал он целый партизанский отряд, двести человек, то на него возложена обязанность объясниться, так сказать, с каждым. Выпить полной мерой чашу презрения к себе, ненависти и чего там вообще положено. Четырежды его казнили в Новом Свете по приговору партизанского трибунала, а сколько выбитых зубов, так и не счесть.

— Поняла, никуда я не попаду, и вы подсовываете мне этого предателя Майбороду.

Тут вставил слово Вадим.

— Отчасти ты правильно поняла, есть трудности. С Лениным, например.

— А Клара Лучко? — сурово спросила Люба, заметно раскрепостившаяся от беседы с хроногенералом.

— Там, дело такое, оказывается, недавно вскрыли одно кубанское казачье кладбище, да и цыган почему-то в последние недели очень много оживляют…

— Понятно, — сказала Люба, и в голосе ее звучало разочарование.

— Нет-нет, — Вадим почувствовал, что надо вступить разговор. — У меня есть кое-какие мысли. Мне обещали помочь, — сказав это, он выразительно поглядел на Валерика, но тот нисколько не смутился, может быть, он и в самом деле не считал, что этот разговор имеет к нему какое-то отношение.

— Кто обещал тебе помочь?

— Маринка. Сестра.

— Да-а? — с вальяжным интересом протянул Валерик.

Вадим мрачновато кивнул.

— Есть вариант, есть.

Геликоптер плавно опустился на крышу девятиэтажки, в которой находилась квартира Ивана Антоновича Крафта. Бандалетов некоторое время сидел, сосредотачиваясь, потом медленно выбрался из машины. Он никогда не пользовался старинными транспортными средствами, считая, несмотря на демонстративное свое почвеничество, все ностальгические пристрастья дурью. Спустившись на нужный этаж, Бандалетов нажал клавишу и сообщил, с какой целью он прибыл. Четвертая программа есть четвертая программа. Дверь отворилась, и Тихон Савельевич увидел перед собой то, что и ожидал увидеть: Ивана Антоновича, удивленного до состояния открытого рта. Он даже трубку держал приставленной мундштуком к щеке — промазал от неожиданности. И на самом деле удивляться было чему. Нарушился давным-давно заведенный порядок. Испокон веку повелось, что районные литераторы навещают друг друга строго по очереди. Ни разу за все эти несметные времена этот порядок не был нарушен, и даже трудно было представить себе причину, которая могла бы подтолкнуть кого-то из них к такому нарушению. Да, и мало того, что визит был повторный, он еще и отстоял всего на несколько дней от предыдущего, что усугубляло необычность ситуации, до некоторой степени просто пугающей. Отсюда и открытый рот.