Вдруг громко хлопнула входная дверь, и вбежавший в зал парень заговорил от порога:

– Домой бегал за сапогом, товарищ следователь! В позапрошлую весну работал возле тех карьеров. И ножом бульдозера зацепил! – Он поднял над головой сапог. – Совсем добрый, только один. На всякий случай прихватил. Может, тот самый…

– Иди сюда, чего боишься, – позвал его Суетин, И, осмотрев сапог, повернулся к залу: – Видите? Вполне возможно, что это сапог убитого.

– Ага! – захохотал какой-то пьяный верзила. – Попал Золотов! Не ты ли убил?!

– Чего? – ощетинился на обидчика парень и взглянул на Суетина.

– Не обращай внимания, – успокоил его Дмитрий Николаевич и, всмотревшись в зал, узнал неумного шутника. Тут же приструнил его: – А тебе, Печеркин, я могу пятнадцать суток выписать, если попросишь. Ты еще за старое не рассчитался. Понял?

– Ему надо! Давно просит, – сразу отозвалось несколько голосов.

– Ну, это мы после собрания решим… – И вернулся к разговору с Золотовым. – В позапрошлую весну нашел, говоришь? Не перепутал?

– Нет, товарищ следователь.

– Да… – Суетин потер подбородок, а потом улыбнулся и попросил: – Подаришь нам сапог-то, не жалко?

– Какой вопрос! Для того и принес. Куда он мне? Попеременке на обеих ногах носить, что ли? А вам, может, сгодится.

– Проверим и обязательно сообщим вам, товарищи.

…Вышли из клуба поздно.

– А что думает оперуполномоченный сейчас? – поинтересовался Суетин.

– Хорошо, что поговорили. Здорово! – признался возбужденный Моисеенко. – Но голова-то какая! – И, показав, какая у него голова, заразмышлял: – А сапог-то занятный… Только давнишний больно…

– Дмитрий Николаевич! – послышался голос Румянцева. – Извините! Понимаем, что умаяли вас, но дело неотложное есть. Обязательно надо поговорить с прокурором, по душе решить… Сами же сказали, что после собрания решим.

– Что стряслось?

– Да все про нашего дурака, Надо как-то по-доброму кончить с этой канителью…

Повернули обратно.

– Вы же видите, какой он? – не мог удержаться от укора Суетин. – Ему бы по-умному-то хвост прижать и одной ноздрей дышать, а он…

– Так ведь оттого и заливается горькой, проклятый, что вконец потерялся: шутка ли, тюрьмой грозят!..

– Ладно, – махнул рукой Суетин.

Вошли к заведующему клубом н увидели в его комнатке Печеркина, притихшего и протрезвевшего. Месяц назад Печеркин, напившись на чьих-то именинах, рассорился дома с женой, сшиб на кухне примус. Начался пожар, едва не кончившийся бедой и для соседей. В милицию поступило заявление, и Печеркина решили привлечь к уголовной ответственности за хулиганство.

Однако начальник участка Румянцев и мастер, учитывая, что пожар никому не нанес ущерба, кроме самих Печеркиных, и, принимая во внимание, что Печеркин много лет добросовестно трудился на участке, просили прокуратуру ограничиться в отношении его административным наказанием.

– Защищаете, значит, хулигана? – войдя в комнату, сразу ко всем обратился Суетин.

– Что вы, Дмитрий Николаевич! Дурак он, а не хулиган. Мы ему сами шкуру спустим. Штрафуйте как хотите, на здоровье! А если посадят, дети-то?.. Их же двое. Он уж сам весь исказнился. Виноват, конечно…

Дмитрий Николаевич да и работники милиции всегда прислушивались к Румянцеву. Старый коммунист, требовательный к людям и непримиримый ко всякой несправедливости, он мог просить только в том случае, когда не сомневался в правильности своей просьбы.