Воспоминания хранят эпизоды счастливого детства в большой семье:

«После ужина мать, старшие сестры садились за прялки, брат плел лапти, а мы, две младшие, и батюшка укладывались спать.

Жили мы дружно, и слово родителей для нас было законом. Если же, не дай Бог, кто „закон“ осмелится обойти, то было и наказание: из кучи дров выбиралась отцом-матерью палка, потолще, со словами:

— Отваляю, по чем ни попало.

А вот и преступления наши.

Родители не разрешали долго загуливаться. „Чтобы засветло дома были“, — наказывала мать, отпуская сестер на улицу, потому что „хорошая слава в коробке лежит, а дурная по дорожке бежит“.

Вот той славы, „что по дорожке бежит“, мать и боялась.

Отобедали и снова на улицу. Мать дала нам по десятку яиц на пряники, но сказала, чтобы я погуляла немного да и вернулась; нужно гусей на речку согнать, а то в закутке они искричались. Как ни хотелось с улицы идти, а вернулись домой, выпустили гусей из закутка и погнали под гору.

Под горой, не боясь, что нас кто увидит, стали мы с Машуткой плясать, подражая Татьяне и старшим сестрам. Я запела протяжную:

Пела я и прислушивалась к своему голосу. Мне очень хотелось, чтобы походил он на Татьянин.

А с горы на плотину съезжал в ту пору экипаж, в котором сидели соседнего помещика барыня и барышни. Поравнявшись с нами, они замахали платками, и в нашу сторону полетел большой кулек. Коляска промчалась, а мы с Машуткой стали собирать как с неба упавшие гостинцы: каких только сластей не было в кульке».

Художественная натура, Дёжка жадно впитывала яркие впечатления детских лет — хороводы, пение под гармошку. Очень хотела учиться:

«Если я умею немного читать и писать, то потому лишь, что горькими слезами выплакала у матери разрешение ходить в школу. Рукава моего серенького платья были мокры от неутешных слез (платки-то носовые полагались у нас только в день воскресный к обедне) — так убедительно просила я мать отпускать меня в школу.

— Да кто же корову стеречь будет? — говорила мне мать. — К тому же ты молитвы-то знаешь. Грамота тебе не нужна. Вот я и без грамоты, и до мильёна считаю».

Дёжка очень любила мать: «Лучше матери нет никого. Она надорвалась бы, лишь было бы хорошо ее детям. Бывало, придет из города усталая, измученная, а с сияющим лицом бережно достает виноград, купленный на работные гроши, и нас всех оделяет. А мы знаем, что она не побаловала себя даже одним зернышком-виноградиной».

Девочка добилась своего — упорства ей было не занимать: «Обещала мне мать купить палевое пальто, щегреневые, со скрипом, полусапожки, сшить козинетовый тулупчик, а на зиму пустить меня в школу».

Надежда Васильевна окончила трехлетнее сельское училище. Принесла домой похвальный лист в рамке под стеклом, порадовала родителей. Его повесили на стену в избе. Больше она никогда и ничему не училась.

Между монастырем и сценой

Отец, Василий Абрамович, скоропостижно скончался от воспаления легких. К врачу даже не обращались. Он умирал на глазах семьи, бессильной ему помочь…

Надежду, которой шел шестнадцатый год, отдали в Свято-Троицкий женский монастырь в Курске. Перед пострижением в монахини ей предстояло провести несколько лет в послушании. И два года она была послушницей. Пела в хоре. Но тут в городе произошло событие, перечеркнувшее все ее планы.

В Пасхальную неделю в Курск приехал бродячий цирк и раскинул балаган на Георгиевской площади.