— Ах, чтоб вас, проклятые!..

И пустился бежать. Когда ему казалось, что рядом что-то шевелится, он останавливался, потом снова бежал и скоро уже выбрался на дорогу.

Не выпуская из рук прутьев, отец взял свою кувалду и палку с железным наконечником. Он в последний раз оглянулся на лес, и ему показалось, что прямо на него ползут бесчисленные гады. Тогда, пришпоренный страхом, с которым он уже не мог совладать, инстинктивно избегая тропинок, хотя они и сокращали путь, он побежал по опушке леса, стараясь держаться середины дороги.

73

Всю ночь отец тщетно пытался уснуть. В спальне кишели гадюки, они были еще страшнее, чем в лесу. Холодные, немые, скользкие, они ползли прямо на него. Как только он начинал дремать, они подкрадывались ближе. Он пробовал спастись снова и снова бегством, но рыжие гадины окружали его. Он бил их. Убивал сотнями, но они все ползли и ползли. Он сразу просыпался, весь в поту, но даже если ему удавалось избавиться от этих кошмарных видений, то им овладевали другие, пусть менее фантастические, но столь же неотвязные. Старик думал о своем топоре. Когда лесорубы приедут за его дровами, они, конечно, найдут топор. Увидят убитых гадюк и решат, что он убежал, точно малый ребенок, охваченный страхом. Потом отец начинал думать о вещевом мешке, который лежал на кухне. Не притащил ли он в нем, сам того не подозревая, змею, а то и двух, которые могут напасть на него, пока он спит? Такое предположение было нелепо. Он и сам это понимал. И тем не менее страх неотступно преследовал его. Иногда он начинал даже сомневаться в себе, в своем собственном разуме. Уж не стал ли он просто жертвой усталости и не убежал ли из лесу при виде одной-единственной змеи?

Хорошо бы, подумал он, возвратиться на вырубку за своим топором, но, встав поутру, понял, что это немыслимо. Борьба с гадюками, паническое бегство — все это так потрясло его, что он совсем обессилел. Он с трудом заставил себя проглотить немного кофе с молоком. Его все время мутило, а во рту была такая горечь, что даже табачный дым был ему неприятен.

Старик по привычке возился в огороде, повинуясь постоянно жившему в нем инстинкту, который не позволял ему бездельничать, как только погода благоприятствовала. Но сердце у него не лежало к работе. И работа не спорилась. Днем какая-то тяжесть давила его и все вокруг, как если бы непреодолимая усталость нависла над землей. Весеннее небо, залитое солнечным светом, который возвращал жизнь растениям, птицам и насекомым, представлялось отцу более сумрачным, чем холодное и туманное зимнее небо. Ноги его не ослабли, руки послушно выполняли то, что на протяжении долгих лет проделывали тысячу раз, но все это совершалось словно помимо его воли.

В тот день отец съел всего лишь кусок хлеба с сыром. Едва наступил вечер, он выпил большую чашку липового отвара и сразу же лег. Накопившаяся усталость помогла ему быстро уснуть, и он спал до зари почти без сновидений. Однако силы к нему не вернулись, и следующие дни показались отцу бесконечно долгими. Работа по-прежнему не спорилась. Впервые в жизни старика мучила мысль, что его труд лишен теперь всякого смысла. Он вскапывал землю, сажал, сеял… Но что ему делать с урожаем? Доживет ли он до него? А если даже его бесцельное существование и продлится, хватит ли у него сил убрать урожай? Да и нужен ли ему этот урожай? Ведь он подписал бумаги, из которых следует, что старший сын обязан кормить его, пока не окончится эта проклятая жизнь.