— До чего ж ты, однако, упрям, — проворчал сын.

Но Мишлина, склонившись к отцу, ласково проворковала:

— Знаешь, Поль, если милый папочка непременно хочет остаться в своем доме, не надо ему перечить. Когда тебе будет столько же лет, сколько ему, и ты будешь таким. Человек привязывается к своим вещам. Все мы одинаковы. И я очень хорошо, понимаю папу.

Она раскрыла корзину, достала оттуда бидон и поставила его на плиту.

— Это овощной суп. Густой-густой, как вы любите, и овощи хорошо протерты. А в кастрюле зеленый горошек с салом. Я вам принесла также холодного цыпленка. И винных ягод. Варенье и сыр.

— Ну, куда мне столько.

— Надо кушать… Вот увидите, вы скоро наберетесь сил. Вот увидите, как мы будем за вами ухаживать.

— Нет, силы-то уже не вернутся… А они мне как-никак еще нужны, хотя бы для того, чтобы уложить дрова в сарай, распилить их и наколоть. А потом я начал работы в огороде…

Поль прервал его:

— Завтра я пришлю человека, он уложит твои дрова. А потом распилит их и наколет… И об огороде не беспокойся, тебе помогут, а ты будешь только указывать. Ну а что касается остального, то если б ты меня послушал…

Отец тяжело вздохнул. Наступило молчание. Старик посмотрел на сына, на невестку, потом перевел взгляд на корзину и на еду, разложенную на столе. Затем отвернулся к окну. В комнату вливался сумеречный свет, который слабо освещал лица.

— Зажги лампу и закрой ставни, — сказал он Полю.

Мишлина опустила висячую лампу, неловко сняла стекло, которое звякнуло, задев за абажур. Она зажгла фитиль, но выкрутить его пришлось отцу самому. Глядя на невестку, он все время думал об умершей жене, о том, как ловко она со всем управлялась. Вспоминал, как спокойно ему жилось за ее спиной, потому что все заботы она брала на себя.

Поль закрыл ставни. Потом снова присел к столу, прикурил от окурка новую сигарету, а окурок погасил в пепельнице. Протянул пачку отцу, но тот отказался:

— Не надо, я только что курил… Знаешь, даже табак больше не доставляет мне удовольствия.

Опять воцарилось тягостное молчание. Между ними стояла невысказанная мысль о саде, где Поль собирался начать строить. Мысль была почти осязаемой, и отец это ясно чувствовал. Поль резко выдохнул дым, и тот низко разостлался над столом; потом, посмотрев на отца, он спросил:

— К чему тебе огород, раз ты уже не можешь его возделать?

Отец пожал плечами.

— Знаю. Земля быстро погибает, если ей не отдавать труд и время.

— И что ж, по-твоему, это хорошо, если все зарастет травой, если она заглушит даже то, что ты сумеешь посадить просто так, для развлечения?

— Конечно, нехорошо.

Отец не знал, что еще сказать. Как спросить Поля, что, собственно, он собирается делать.

— Вот ты говоришь о земле, — сказал он наконец, — а ведь в саду есть и фруктовые деревья, уход за ними пустяковый, а все-таки урожай большой бывает.

— Ну, если дело только в этом, ты отлично знаешь, что я не собираюсь лишать тебя дохода от продажи фруктов, деньги я тебе возмещу. Да и что у тебя растет перед домом? Раскидистая слива. Дерево уже старое и…

Отец прервал его:

— Старое-то старое, а как еще плодоносит. И сливы отличные.

Отец дорожил этим старым деревом, которое он сам посадил и за которым столько лет ухаживал.

— А потом, — продолжал он, — там и персиковые деревья есть, а уж они-то в полной силе.

— Слушай. Я не спорю. Ты сам прикинь, сколько ежегодно выручаешь за фрукты, и, если хочешь, я тебе выплачу эту сумму.

У отца перед глазами стоял его сад.