Уже много лет отец каждую весну разрыхлял, эту землю зубьями своей цапки. Зубья машины были из той же стали, они так же поблескивали, но вгрызались они в землю в тысячу раз яростнее. С каким-то злобным остервенением. И от каждой раны, нанесенной земле, отец испытывал такую боль, как будто стальные зубья рвали его собственное тело.

Шофер-итальянец все еще стоял рядом с ним. Они обменялись взглядами, потом отец попросил:

— Если можно, деревья оставьте на дороге. Я их пущу на дрова.

— Пожалуйста, это нетрудно.

Они снова взглянули друг на друга, и отцу показалось, что в черных глазах итальянца промелькнула жалость.

— Так принести сюда калитку? — спросил он.

— Конечно, не оставлять же ее там.

Шофер подозвал товарища, вдвоем они подняли калитку и отнесли ее к сараю. Отец знал, что теперь он не мог бы ее даже приподнять. А между тем он хорошо помнил день, когда навешивал эту калитку. Тогда он еще держал булочную. Они установили калитку вдвоем с подмастерьем как-то вечером. И справились так же легко, как эти двое рабочих.

Когда мужчины прислонили калитку к одному из столбов сарая, отец сказал:

— Выпьете по стаканчику?

Рабочие пошли вслед за ним в дом, старик достал стаканы и литровую бутылку вина.

— Надо бы позвать вашего товарища, — заметил он.

— Нет, — сказал итальянец. — Он не может останавливать машину. За нее платят по часам.

Отец поднял свой стакан.

— За ваше здоровье.

— И за ваше, — ответил итальянец.

Его товарищ тоже поднял стакан и произнес несколько слов, которые отец не понял.

— Он что, не француз?

— Нет. И языка не знает… Это военнопленный. Только он не немец. Кажется, он поляк, его насильно взяли в немецкую армию. Он понимает только одну фразу. — Итальянец повернулся к товарищу и со смехом сказал: — Война капут… Войне конец.

Поляк тоже рассмеялся, поднял руку и повторил:

— Война капут, войне конец.

Война действительно окончилась неделю назад. Восьмого мая была подписана капитуляция Германии. Отец прочел об этом в газетах, которые принес ему Робен. Но для него это событие мало что изменило.

Начиная с 1939 года война дважды проходила через их город. И оба раза она пощадила его дом и сад. Теперь война окончилась, но вместе с ней кончалось и что-то другое. И что-то другое начиналось. Наступило иное время, непонятное отцу. Время, которое даже не принимало его в расчет, его, человека, состарившегося в ожидании чего-то, а чего именно — он и сам не знал.

Мать ушла. Уходит и сад, а он сидит у себя на кухне и пьет вино с итальянцем и другим рабочим, про которого даже неизвестно, откуда он родом. Поистине теперешний мир совсем не похож на прежний.

— Ну, нам пора, — сказал итальянец.

Мужчины допили вино и вышли. Отец проводил их. Кузов самосвала был полон, и человек, не говоривший по-французски, влез в кабину. Мотор заворчал, и грузовик двинулся по улице. Итальянец отошел в сторону, и отец, обернувшись, увидел, что он влезает в кабину другого самосвала, как две капли воды похожего на первый. Старик не заметил прежде этой машины, потому что она стояла чуть дальше, возле здания Педагогического училища. Самосвал с пустым кузовом занял место того, что отъехал, груженный штакетником и прекрасным черноземом, который отец столько лет удобрял навозом и поливал собственным потом. Старик с минуту смотрел, как маневрирует тяжелая машина, потом, вконец обессиленный, поплелся к дому.

77

Это лето показалось отцу еще более долгим и унылым, чем зима. Он все время сидел дома и выходил только за водой да в сарай, где каждый день по часу или по два пилил и колол дрова.