Отец как бы нехотя взял сигарету, разломил ее на две части, достал книжечку папиросной бумаги.

— Я сам скручиваю, эта бумага все-таки не такая плохая, — сказал он, высыпая табак.

Мать так и не присела, она убрала тарелки, даже не доев супа. Вернувшись, она поставила на стол наполовину пустую бутылку вина и два стакана. Отец следил за ней. Неужели она снисходительнее, чем он? Или это потому, что Поль сказал, будто пришел оказать им услугу? Что он имеет в виду? Может, до него дошло, что они собрались за сучьями, и он предложит приехать за ними на грузовике? Если это так, мать не сможет уже говорить, что Поль и Мишлина эгоисты.

Отец скрутил сигаретку, закурил. Затянулся. За этот день он своего пайка не тронул.

Мать стала разливать вино. Она наполнила стакан Поля наполовину.

— Мне одну каплю, — сказал отец. — Ты же знаешь, я никогда не пью без еды, особенно вечером.

— Ты не прав, — заметил Поль. — Бывают дни, когда не будь вина для поддержки сил…

— Знаешь, мне неприятно, когда ты так говоришь, — сказал отец. — За каким делом ты пожаловал к нам?

Мать поставила на стол небольшую медную пепельницу, которую отец смастерил в 1916 году из гильзы от снаряда. Она села, но как-то бочком, словно боясь, что стул не выдержит ее веса. Поль выпил половину налитого ему вина, затем выпустил длинную струю дыма.

— Я пришел поговорить о том, что произошло сегодня утром…

— Послушайте…

Мать хотела его прервать, но вмешался отец.

— Дай ему сказать, — оборвал он ее.

Он видел, что мать с трудом сдерживается — ее так и подмывает заговорить и вскочить со стула.

— Так вот, — продолжал Поль. — В обед я все рассказал Мишлине. Она на меня напустилась. Говорит: «Я знаю мать, ей это больше всех неприятно. Нечего попрекать ее тем, что Жюльен поступил как дурак».

На этот раз мать привстала со стула, выпрямилась, и отец понял, что не сможет помешать ей.

— Жюльен никаких глупостей не выкидывал! — крикнула она. — Он записался в «армию перемирия», он считал, что так надо. Но в тот день, когда немцы вступили в «свободную зону» и он понял, что его могут отправить в лагерь или заставить служить немцам, он ушел. Кончено, все.

Не успела она замолчать, как Поль расхохотался.

— Ушел, — сказал он. — Вы умеете подбирать слова! Он дезертировал, а это совсем другое дело. Дезертировал, вероятно, чтобы пробраться в Англию, как это делают многие дураки, не зная, что их там ждет.

— Если вы знаете, где он, — вспылила мать, — тогда вам повезло! Я, его мать, и то не знаю!

Голос ее оборвался. Она не заплакала, но, должно быть, у нее сжалось горло, на глазах выступили слезы. Последовало минутное молчание. Поль, верно, искал ответные слова в винных парах, и отец воспользовался паузой.

— Я думал, ты пришел оказать нам услугу, — вставил он.

— Вот именно. Речь идет о Жюльене. Если он еще во Франции, не мешало бы ему явиться самому, не дожидаясь, пока его сцапает полиция. Это было бы лучше и для него и для вас.

Мать встала. Она дрожала всем телом, руки, которые она положила на стол, казалось, вот-вот вцепятся Полю в горло. Отец испугался. Он не успел вставить ни слова.

— Если вы пришли за тем, чтобы я выдала сына петеновской милиции, — крикнула она, — пусть меня арестуют, пусть меня расстреляют, вы ничего от меня не добьетесь!

На этот раз она подавила слезы. Ее лицо выражало только сильный гнев. Она повернулась к отцу:

— И ты позволяешь ему говорить такое у тебя в доме! Ты позволяешь ему угрожать нам и даже не пытаешься его остановить!

Отец чувствовал себя приниженным.