— Хоть я и редко у вас бываю, но дорогу все-таки помню.

Внизу отец задел сына плечом. В лицо ему пахнуло винным перегаром. Несколько шагов они прошли молча, потом отец, поколебавшись, спросил:

— Почему ты так напиваешься? Это вредно для здоровья.

— Со мной это не часто случается. Но сегодня мы целый день бегали по городу, чтобы пристроить эти самые фотографии.

— Я как раз хотел с тобой об этом поговорить. Ты считаешь, что твое место именно там?

Сын остановился. Остановился и отец. Теперь, когда его глаза привыкли к темноте, он начал различать лицо сына — светлое пятно под темной шляпой.

— Что?! — спросил Поль. — Ты, может быть, за де Голля и за революцию?

— Я ни за кого. Я за то, чтобы как-нибудь прожить, и за то, чтобы меня оставили в покое.

Они говорили резким тоном, но не повышая голоса.

— Вот именно, ты проживешь спокойно, если будешь с теми, на чьей стороне сила.

— А ты думаешь, что сила всегда будет на их стороне? Посмотри, что делается в Италии.

— В Италии? Ну и что? Ты отлично помнишь, как в семнадцатом году под Капоретто итальяшки удирали! Гитлер напрасно поверил им. Их армия развалилась при первом же серьезном ударе. Но эсэсовцы в два счета сбросят американцев в море.

— В семнадцатом году тоже были такие, кто не верил в помощь Америки, — заметил отец. — Однако…

Поль перебил его:

— Не думаешь же ты, что Сталин договорится с Рузвельтом и Черчиллем? Рано или поздно они передерутся, и тогда Гитлер наведет порядок — на наше счастье, не то коммунисты быстро сядут нам на шею. Тогда ты увидишь, что станется с твоими домами и деньжатами.

Угроза коммунизма всегда пугала отца. Во времена Народного фронта он дрожал за свои сбережения, и слова сына пробудили в нем старый страх.

— Знаешь, не такой уж я крупный капиталист, — сказал он.

Поль засмеялся каким-то скрипучим, неприятным смехом.

— Крупный или некрупный — это дела не меняет. Отберут все. Все, что имеешь. И будешь доживать свой век в богадельне.

— Иногда я думаю: а может, тем, кто там, живется счастливее, чем мне. По крайней мере им всегда обеспечен суп, им не приходится, как мне, лезть из кожи вон и во всем себе отказывать.

Поль достал пачку сигарет. Отец угадал его движение.

— Вот хотя бы и табак… — сказал он.

— Бери, — сказал Поль, протягивая ему пачку. — Бери всю.

Отец поблагодарил. Нет. Поль не такой уж эгоист, как утверждает мать. Ему хотелось забросить удочку насчет дров, но он не решился. Он удовольствовался тем, что, вынимая из пачки сигарету, сказал:

— Понимаешь, таким старикам, как мы, сейчас не очень-то легко. Деньги теперь ничего не стоят.

Он нагнулся к Полю, тот щелкнул зажигалкой. На мгновение их лица оказались совсем рядом, прикрытые, будто крышей, полями шляпы и козырьком каскетки и отгороженные от ночной темноты ладонями, которыми они с двух сторон защищали огонек. Зажигалка погасла, и вокруг опять встала черная пустота, в которой на миг удержалось воспоминание о вспышке яркого света.

— Если тебе нужны деньги, — сказал сын, — продай один из домов..

— Продать дом?

— Ты так мало получаешь с квартирантов, продай, и будешь есть досыта.

Отец был сражен. Все равно как если бы сын ударил его под ложечку.

— Господи боже мой! И это ты, ты даешь мне такой совет! — вздохнул он. — Ведь если я правильно понял, тебе наплевать, что все уйдет в чужие руки?

— Нет, не наплевать.