— Ты переходишь на другое место? — спросила мать.

— Да, там лес как будто получше.

— Придется дальше таскать вязанки.

— Да тут и двадцати метров не будет… Принеси-ка попить, а заодно возьми из сумки брусок, я поточу нож.

Он сел в ожидании жены на пень, положил нож на землю у своих ног и, крепко сжав левой рукой запястье правой, принялся сгибать и разгибать пальцы. Он чувствовал, как ходят под кожей сухожилия. Боль немного утихла, разошлась по руке до локтя и в конце концов замерла.

— У тебя рука болит?

Он не слыхал, как подошла жена.

— Нет, хочу размять пальцы.

— Ты ободрал левую руку, — заметила она.

— Э… э… пустяки.

Он обтер руку о штаны.

— Смотри, как бы чего не прикинулось.

— Не страшно. Откуда в лесу быть заразе.

Они выпили по стаканчику чуть теплой воды с вином.

— Солнце передвинулось, — сказала мать. — Мешок был уже не в тени.

Отец посмотрел на небо. Должно быть, мать угадала его мысль. Она сказала:

— Надо было все-таки взять часы, точно времени никогда не узнаешь.

— Во всяком случае, сейчас немногим больше трех. Доделаю что осталось, и будем накладывать тележку.

Вставая, он плотно сжал губы, чтобы не застонать. Словно нож врезался ему в поясницу. Он скрючился, и острие ножа поползло вдоль спины. Эта боль шла к слиянию с другой болью, которая началась в кистях обеих рук, пронизала его до мозга костей и добралась до затылка. Там три потока режущей боли соединились, сплелись в один узел и со страшной силой, как тремя ремнями, скрутили его тело, будто задумав сломать ему хребет.

— Фу ты, черт, — прохрипел отец, — у меня что-то внутри сместилось.

Он едва дышал. Пока он сидел, тело его онемело. И, когда, встав, он захотел размяться, проснулась вся накопившаяся усталость. Он сделал над собой усилие, еще раз крепко сжал левой рукой запястье правой и поплевал на брусок, чтобы наточить нож.

— Никак нельзя останавливаться… Никак нельзя. Отец положил брусок и принялся резать ветки. При каждом взмахе его обжигало, как крапивой, кололо, как иглами. Боль нарастала, накапливалась во всем теле, волны ее схлестывались, оспаривали одна у другой каждый мускул. Сражаясь с сучьями, он в то же время вынужден был бороться против непрекращающейся мучительной боли. Скоро он понял: что тут, что там резать сучья — одинаково нелегко, и наточенный нож тоже не очень-то облегчает работу. Однако он ухватился за мысль, что не стоило с таким трудом лезть сюда, в гору, чтобы воротиться домой с наполовину нагруженной тележкой, и это помогло ему собраться с силами. Он сказал матери, что они увезут две дюжины вязанок, — раз сказано, значит, так тому и быть. Однако он все чаще и чаще оглядывался назад и считал кучи веток, которые мать складывала в вязанки. Он насчитал восемнадцать вязанок.

— Может, хватит? — спросила тут мать.

— Я сказал: две дюжины, — проворчал он, едва разжимая губы.

У него лицо и все тело были в поту. Он положил нож, сбросил каскетку и снял рубашку.

— Не раздевайся, простудишься, — остановила его мать.

— Нет, как раз наоборот. Я сниму фуфайку, чтобы она высохла на солнце, а потом, когда будем спускаться, надену опять.

Мать взяла мокрую фуфайку и расстелила на припеке, на дровах.

— Ты бы кончал, — сказала она.

Он надел рубашку и снова принялся за работу. Оглянувшись опять, он увидел, что жена делает вязанки поменьше. Ему хотелось крикнуть, что так она только зря тратит проволоку, но он ничего не сказал.