Когда все вязанки были снова плотно уложены на тележку, отец спросил:

— Деньги с собой взяла?

— Нет. Зачем? Чтобы потерять в лесу?

— Глупо. Можно было бы промочить горло в Паннесьере.

— Так-то оно так, но не могла же я знать это наперед.

Обратная дорога шла под гору до самого города. Достаточно было направлять тележку и тормозить в зависимости от крутизны спуска. Отец шагал, упираясь в перекладину дышла, которая толкала его в крестец. Мать шла около тележки и нажимала или отпускала тормоз. В Паннесьере старики напились у колонки. Вода была холодная, и они смочили себе лицо.

— Ты вспотел, не пей так много, — сказала мать. Отец стал на свое место; мать повернула ручку тормоза, и они снова отправились в путь. Вначале отец несколько раз оборачивался и проверял, как там с поклажей. Теперь это было уже ни к чему. Все в порядке. Он это знал. Его подталкивает в спину никуда не пропавшая тележка, а на ней — две дюжины хороших вязанок, которые он нарезал собственными руками с помощью своего старого ножа.

Потрудился он на славу. Все сделал честь честью, как и полагается человеку, который ничего не умеет делать наполовину. Что хлеб, что земля, что лес — ко всему надо приложить не только руки, но и душу. Теперь так уж повелось: лениться да небрежничать, но ему-то зачем потворствовать этой моде. У него совесть есть. Никогда не работал он спустя рукава — так неужели же, протрудившись шестьдесят лет, изменит своим правилам? Его не. касается, что делают молодые. Они остались одни, он и мать. Ладно, и одни справятся. Не нуждаются они ни в молодости и силе Жюльена, ни в деньгах Поля. Не в его характере просить милостыню. Он был прав, что не послушался жены. Если бы он пошел просить Поля помочь им, тот мог отказать, а отказ его бы обидел. Если бы Поль согласился, не пришлось бы так надрываться и, конечно, они привезли бы вдвое больше топлива, но все же, как сейчас, — лучше. Отец не мог точно сказать почему, но он так действительно думал. С этой мыслью он не расставался, несмотря на страшную усталость, которая толкала его под гору сильнее, чем тяжелая кладь. Даже когда спуск кончился и надо было снова тащить тележку, он продолжал цепляться за эту мысль.

В городе улица кое-где шла в гору, но не нашлось никого подсобить им. Было около часа дня, и люди обедали. Отцу это доставляло своего рода удовлетворение, можно сказать, почти злорадное… Одни… Они одни доведут дело до конца.

Старики были уже на Школьной улице, когда отец почувствовал на лице холодок первых дождевых капель. Дождь будто еще раздумывал, но потом сразу разверзлись хляби небесные, и на землю, словно внезапный весенний ливень, хлынули потоки воды. Сильно запахло пылью, прибитой дождем. От порыва ветра захлопал флаг со свастикой, развевавшийся над входом в Педагогическое училище, и отец увидел, как часовой в каске и в зеленом мундире спрятался в полосатую будку. Ему даже показалось, будто солдат при виде их усмехнулся, но плевать он хотел на смех немца.

— Тормози! — крикнул он.

Железные колодки заскрежетали на ободьях колес, и тележка поехала медленнее. Отец поставил тележку у своего забора и закрепил тормоз.

— Уберем, когда кончится ливень, — сказал он, доставая из кармана ключ от калитки.

Они поспешили к дому, но сперва отец пересчитал кроликов и подбросил им охапку сена и только потом поднялся на крыльцо.

Когда он вошел в кухню, мать уже открыла ставни. Она принесла из чулана два стакана и кувшин с водой. Старики медленно пили, смакуя каждый глоток.

Теперь оставалось растопить плиту и приготовить обед, но они не могли подняться с места, скованные общей усталостью.