Время от времени они глядели друг на друга. Говорить им не хотелось. Они сидели вдвоем в своем вновь обретенном доме. А дождь яростно стучал в стекла.

Они глядели друг на друга молча, но оба знали, что тяжкий труд этих двух дней связал их, несомненно, крепче, чем связывает пережитая вместе большая радость.

Часть вторая Долгая зимняя ночь

18

Под вечер, незадолго до темноты, с северо-востока налетел ветер, и огонь в печке загудел. Отец подошел к окну и поглядел на сад, где по черной земле бежали сухие листья. Потом он опять сел, опершись локтем о стол, поставил ноги в толстых серых шерстяных носках на открытую дверцу топки и вздохнул:

— Да, вот теперь это зима.

Некоторое время он прислушивался к ветру. Переводил взгляд с высокой старой груши с обнаженными ветвями, неистово метавшимися на фоне серого неба, на яркое пламя, плясавшее за решеткой топки.

А когда ветер окончательно вступил в свои права, когда он задул с настойчивой размеренностью и перекинул за линию темнеющих холмов первые беспорядочные порывы своего гнева, отец снова встал, подбросил два полена в топку и поправил вьюшку. Повесив кочергу на медный прут, он опять сел и повторил:

— Да, вот теперь это и впрямь зима.

— Ты думаешь, пойдет снег? — спросила жена.

— При таком ветре разве узнаешь. А вот если он стихнет, снег может повалить хлопьями. К тому идет. Я с самого утра чувствовал. У меня ноет плечо… И вот тебе доказательство, что я этого ждал: закрыл сарай и заложил мешками крольчатник.

Отец, не всовывая ноги в шлепанцы, просто став на них, поднялся и поглядел в окно. Одной рукой он взялся за шпингалет, а другую положил в нагрудный карман своего длинного синего фартука. Козырьком каскетки он касался стекла, которое постепенно запотевало от его учащенного дыхания.

— Пожалуй, можно зажечь лампу, — заметил он. — Я закрою ставни. Потеряем на керосине, зато выиграем на топливе.

Притянув тяжелые деревянные ставни, которые он оклеил черной бумагой, чтобы затемнить щели, отец снова затворил окно, задернул цветастые занавески и сел на прежнее место. После такого усилия, после холодного воздуха, которым он надышался, ему надо было отдохнуть. Несколько минут он просидел неподвижно, положив одну руку на грудь, другой сжимая угол стола. Мать подкрутила фитиль, медленно подняла к потолку висячую лампу на скрипучих цепочках, потом, вглядевшись в лицо мужа, заметила:

— Мне кажется, тебе сегодня трудно дышать.

— Сама знаешь, первые холода на меня всегда так действуют. Надо снова пить микстуру.

— Микстуру теперь так просто не достанешь. Нужен рецепт. Да и то еще продадут такую дрянь, без сахара, от которой тошнит.

— Значит, подыхай — и все. И подумать только, что сейчас самое начало декабря, что же мы будем делать, если установятся холода!

Он говорил без раздражения. Просто констатировал факт. Все точно объединилось в стремлении поскорее прикончить таких стариков, как они, не имеющих сил сопротивляться. Он постоянно твердил одно и то же, и его слова всегда вызывали один и тот же ответ. Сейчас жена опять сказала ему:

— И другим, милый мой, живется не слаще. И другим приходится терпеть.

— Ну что ж, и другие тоже в конце концов подохнут.

— А что тут можно поделать?

Мать тоже не проявляла признаков раздражения. Вот так они и сидели оба со своими горестями, без воли к сопротивлению. Вся их жизнь была долгой борьбой, и энергия их была сломлена, остатка сил хватало только-только на то, чтобы как-то удержать ту искорку жизни, которая еще теплилась в них. Отец это чувствовал. Он ворчал на холода, и все же иногда ему казалось, что легче всего пережить именно зиму.