Папаша Дюбуа качал головой. Сын дома. У него борода и волосы, как на некоторых изображениях Христа; он приехал из Марселя, называет себя преподавателем, притащил под мышкой мертвеца; и это его сын — тоже Дюбуа, как и он… С бородой… с мертвецом под мышкой…

20

Сын приехал, свалился как снег на голову, бородатый, с длинными волосами, настоящий художник, да еще с этим отвратительным мертвецом. Сын приехал, и мать как с ума сошла. Можно подумать, что дом горит. Все вверх дном поставила. Супу ему налила две тарелки с верхом, да еще говорит, чтоб он накрошил туда хлеба. Точно хлеб не по карточкам. Сделала ему яичницу из трех яиц. Точно яйца… А у него даже карточек продовольственных нет. Сказать? Отец боялся говорить. Он заранее знал ответ: «Это же твой сын! Можно подумать, что ты не рад его приезду!» Не рад? Ну, конечно, рад, понятное дело, рад. Но все же появление сына в таком виде — это как обухом по голове. Неужели мать ослепла? Она пожирает его глазами. Ловит каждое его слово. Приехал бы Жюльен и заявил, что он совершил преступление, все равно она приняла бы его с распростертыми объятиями. А они-то думали, что он в армии у де Голля! Оказывается, нет. Даже не это. Что же он делал, после того как дезертировал? Жюльен принялся рассказывать, уписывая суп, и яичницу, и огромные ломти хлеба. Он жил у приятеля, безалаберно, как живут художники. И говорит об этом не краснея, ему это кажется вполне естественным. Из Марселя он уехал только потому, что уезжал его друг, а один он бы не выкрутился — он это чувствовал.

Отец долго молчал, глядя в пустую тарелку и исподтишка наблюдая за сыном, который рассказывал, и за женой, которая, одурев от восторга, слушала то, что так раздражало отца. Наконец он не выдержал:

— А теперь что ты думаешь делать?

Жюльен неопределенно пожал плечами и состроил гримасу, от которой приподнялась его борода.

— Точно еще не решил… Какое-то время надо бы тут отсидеться.

Все трое обменялись вопросительными взглядами. Поколебавшись, Жюльен прибавил:

— У меня есть одна работа. Я мог бы закончить ее здесь.

— Ты говоришь работа? — спросил отец.

— Да.

— А что за работа?

— Это я не могу вам объяснить. Слишком сложно.

— Ну, конечно, где нам понять, нам для этого ума не хватит.

Тут вмешалась мать.

— Послушай, Гастон, не сердись, — сказала она. — Ведь в картинах мы и в самом деле не очень-то разбираемся, а это, может, как раз и есть его работа.

— Картины? — усмехнулся отец. — Но где ж ему тут малевать картины? Да и какая это работа!

— Нет, — признался Жюльен, — это не картины, это… мне надо написать одну вещь. Словом…

Он замолчал, посмотрел на мать, на отца, потом вздохнул, отодвинул пустую тарелку и достал из кармана пачку сигарет и коробок спичек.

— Как, — удивилась мать, — ты куришь?

— Ну и что? Я же взрослый.

Раньше чем взять сигарету, он протянул пачку отцу.

— Вечером я не курю, — нерешительно сказал тот.

— Ну разок-то можно.

В голове у отца теснились противоречивые мысли. Если он возьмет сигарету, он вынужден будет молчать. Но как отказаться от сигареты? Почти помимо воли, рука его сама потянулась к пачке.

— Будешь всю ночь кашлять, — заметила мать.

— Брось, — сказал Жюльен. — От одной сигареты вреда не будет. Ты отлично знаешь, что у папы астма, потому он и кашляет.

— Вот потому-то и нельзя, — опять возразила мать.