— Да, — прервал его отец, — мы узнали, что случилось. Тебя арестовали и посадили за решетку в каркассонских казармах, а ты оглушил капрала и смылся. Не знаю, отдаешь ли ты себе отчет…

Жюльен перебил его:

— Сволочь он был первосортная. Завзятый петеновец. Но чего вам не сказали, так это того, что выпутался я благодаря одному капитану. Вот это человек что надо. Он гам только для того, чтобы помогать маки и, уж конечно, сообщает сведения англичанам.

Отец колебался. То ли идти спать, то ли продолжать разговор, который, вероятно, окончится ссорой. Он выпил еще несколько глотков липового отвара, затем, стараясь не раздражаться, сказал, пожалуй, даже робко:

— Стало быть, вроде как шпион.

— Если хочешь. Но такие нужны.

— Не знаю, нужны ли такие, но я бы предпочел, чтобы ты знался с другими людьми. Эти истории до добра не доводят. Я помню дело Дрейфуса…

— Ну, это давняя история, — вмешалась мать. — У тебя на все старые взгляды. Ты не желаешь видеть того, что есть, а если и видишь, то в неверном свете.

— Опять ты за свое!

Отец тут же пожалел, что у него вырвались эти необдуманные слова. Жена уже выпрямилась на стуле, готовая к отпору. Однако она ничего не сказала. Они смерили друг друга взглядом. Неужели она заговорит о Поле? Поняла ли она, что муж жалеет о сказанном? Наступило продолжительное молчание, затем, откинувшись на спинку стула, мать прошептала совсем без злобы:

— Нынешняя война все опоганила… Внесла рознь. Даже там, где не сражаются, она сеет зло.

— Вот и надо постараться выпутаться целым и невредимым, — сказал Жюльен.

Отцу хотелось спросить Жюльена, не жалеет ли он о том, что дезертировал, но он не решился. Ему, правда, показалось, что из последних слов Жюльена можно сделать такой вывод, но он предпочел не выяснять. Поэтому он ограничился тем, что спросил:

— Но не можешь же ты скрываться вечно?

— Достаточно будет не попасть к ним в лапы до конца войны. Когда фрицев выгонят, я смогу объявиться.

— А ты вправду думаешь…

Отец не докончил — жена прервала его:

— Отец не в курсе того, что происходит. Он никогда не слушает радио. Газет мы не покупаем, он перечитывает «Иллюстрасьон», те номера, что вышли еще до четырнадцатого года.

— Газету мне читать незачем, ты держишь меня в курсе. Ты-то все знаешь!

— Я стараюсь не отставать от времени.

Этот разговор, в котором оба шли как бы по натянутой проволоке, стараясь удержать равновесие между раздражением и мнимым миром, воцарившимся было на несколько минут, когда Жюльен достал сигареты и мед, — этот разговор был тягостнее открытой ссоры. Отец боролся с потребностью лечь спать и одновременно с желанием выкрикнуть все то, что лежало у него на сердце.

Жить в мире — вот все, чего он хочет. Правда, всякий раз мечтая о мире, он имеет в виду тот единственный мир, который сейчас для него возможен, семейный мир, когда его оставляют в покое здесь, в доме и в саду. А это приводит в раздражение мать. Но, скажите на милость, кому во вред, если он старается быть подальше от того, что творится вокруг? Наверно, можно было бы избежать многих бедствий, если бы все поступали так же! Кроме комендантского часа и других ограничений, на немцев жаловаться не приходится. Надо только их не замечать. Не наступать им на ноги, и тогда они оставят вас в покое. Это как-никак кое-что. Но жена нипочем с этим не соглашается. Вечно ей надо во все вмешиваться. Ее больше волнует то, что делается вне дома, чем то, что для них насущная потребность.