Отца вдруг охватила бесконечная душевная усталость. Ее даже нельзя было сравнить с тем утомлением, которое он чувствовал к вечеру, тяжело проработав весь день. Не была она сродни и той тоске, что охватывала его, когда он думал о прежних годах, об ушедшей силе и молодости. Сейчас он ощущал какую-то неимоверную пустоту. Словно приезд Жюльена изгнал из дома что-то, что не имело названия, не имело лица, но все же существовало и помогало жить, вроде того тепла, которое весь день шло от плиты и согревало кухню, где можно было уютно подремывать, пока не пройдут холода.

21

Отец предпочел не сидеть дольше в кухне и отправился спать. Он допил липовый отвар, взял ночной горшок и коптилку и поднялся в спальню, где заметил поблескивавший на обоях иней.

— Если установится холодная погода, придется, перед тем как ложиться, протапливать спальню… — проворчал он. — Разве тогда напасешься дров?

Он поскорее разделся и лег в постель, куда мать сунула грелку, обернутую старым чулком. Спустя немного он провел грелкой по всему телу и справа от себя — по тому месту в постели, куда ляжет мать. Но сегодня она не скоро придет. Теперь, когда она осталась одна с сыном, оба, верно, еще долго будут разговаривать, и он отлично знает, о ком они будут говорить. Он и наверх-то ушел, побоявшись ссоры. Хоть он и постарался убедить себя, что обычно уходит спать около девяти вечера, это был только предлог. Теперь он упрекал себя, что отступил без боя. Ведь тем самым он отдал им в руки Поля, которого мать, уж конечно, с грязью смешает. Должно быть, он все же смалодушничал! Поль как-никак его сын. Хорошо ли с его стороны позволять, чтобы они обливали Поля помоями, и не вступиться за него?

Он испугался, что, приняв бой, будет страдать, а теперь его мучила совесть.

Была минута, когда он хотел встать, тихонько спуститься вниз и послушать под дверью, о чем они говорят. Под предлогом головной боли можно даже войти в кухню и взять таблетку. Правой рукой он провел грелкой вдоль бока. Постель уже нагрелась. Отец лежал, надвинув на лоб ночной колпак, натянув одеяло до самого подбородка, ему было тепло и приятно. От малейшего движения постель остынет. Он подумал о том, что пол ледяной, половицы скрипят при каждом шаге, что придется зажигать коптилку… а потом, если он услышит, как они ругают Поля, что ему тогда делать? Как ему защитить Поля, раз он сам ничего не смыслит ни в международном положении, ни вообще в политике? Нет, все, о чем могут говорить жена с Жюльеном, не имеет значения. Важнее всего семейный мир и покой. В общем, не он один так думает, ведь и Жюльен сказал, что главное — дожить до конца войны и уцелеть. А мать уже делает из него героя! Хорош герой: корчит из себя художника, жил в Марселе! Ничуть он не лучше тех вояк тридцать девятого года, которые наперегонки удирали к испанской границе. Те, кто воевал в четырнадцатом — восемнадцатом году, были совсем другие. Держались крепко!

Отец глубоко вздохнул. Он опять переложил грелку, которая уже не обжигала руку. Он старался, чтобы в постель не проник из комнаты холодный воздух, и лежал, вытянувшись на спине, уйдя головой в мягкую ямку двух подушек.

Все-таки чудной у него сын. Занимается живописью и едет из Марселя в Лон-ле-Сонье с мертвецом под мышкой — ну на что это похоже! У него в семье, да и у жены тоже все были люди разумные, вполне нормальные и жизнь вели трудовую. А вот Жюльен никогда не был вполне нормальным. Откуда у него все эти странные выходки?.. И мертвец… Разъезжать с настоящим мертвецом под мышкой. Нет, это надо было бы запретить.

С некоторого времени отец думал только о скелете, оставленном на крыльце. Как Жюльен его пристроил — вдоль перил положил? Или поставил стоймя в угол? Мысль о скелете не давала отцу покоя.