Слегка понизив голос, мать ответила:

— Вот именно. Отчасти в этом время виновато. Если бы Жюльену не пришлось жить по подложным документам, они бы уже давно поженились.

— И все-таки… все-таки… Прийти и выложить тебе этакое! По правде говоря, эта девица… у этой девицы просто стыда нет.

Он чуть было не сказал: «Девица известного поведения». Но удержался.

— Я с ней недолго беседовала, — возразила мать, — но она произвела на меня неплохое впечатление.

— Все же… все же…

Отец осекся. Угадав, что он собирается сказать, мать пояснила:

— Конечно, мне надо было тебя позвать… Но… но я решила раньше переговорить с тобой об этом… А потом, она так торопилась… И так робела со мной…

Гнев отца уже остыл, но он принудил себя повысить голос:

— Должно быть, Жюльен изобразил ей меня как зверя какого. А между тем я еще в жизни никого не съел.

Глаза у матери еще не просохли. Все же она улыбнулась и, нагнувшись к отцу, прошептала:

— Господи, как подумаю, какие в наше время приходят вести. Господи… А сам ты разве не считаешь, что нам еще сильно повезло?

35

Эта столь неожиданная новость ничего не изменила в ходе событий, и все же тревога, мучившая отца уже несколько недель, немного утихла. Он бы сам не мог объяснить почему, но теперь ему казалось, что ничего более серьезного уже не может произойти. Словно бы война определила каждому меру его невзгод. И он сполна получил свою долю. Тяжелее бремени ему уже не полагалось, и он уповал на то, что более или менее спокойно дойдет по предначертанной ему дороге до конца войны. Будущее все еще было неясно, но отцу чудилось, что с приходом этой девушки качнулся наконец маятник времени, так долго висевший без движения над краем бездны, куда ни сам он, ни мать не решались заглянуть.

Так как настоящей грозы по поводу случившегося не разразилось, мать часто заговаривала о Жюльене, о Франсуазе, о том, что для них следовало бы сделать. Разговоры эти раздражали отца, но он по-прежнему не давал воли дурному настроению. Мать строила всякие планы, и ее речи вносили словно струю жизни в стоячие воды одинокого их существования.

К тому же поражение немцев с каждым днем становилось все более явным. В городке царило лихорадочное оживление. Колонны автомашин с грохотом катили по бульвару и по Солеварной улице. Во дворе Педагогического училища все было в непрерывном движении — отец нередко наблюдал это в щелку ставня их спальни. Робен приходил по четыре-пять раз в день со свежими новостями. В десять утра он сообщал, что союзники вошли в Лион. В полдень говорил, что они пока еще только в Валансе. В четыре часа утверждал, что ночью будет освобожден Париж. А за несколько минут до начала комендантского часа прибегал сказать, что в стороне Алансона завязывается сражение, которое положит конец войне.

— Этот человек совсем спятил, — говорил отец.

— Нет, это мы не как все прочие, — возражала мать. — Сидим в своей норе. Даже новостей не знаем. А все вокруг живут на нервах.

— И какой в этом толк?

Когда отец думал о войне, в нем постоянно боролись два желания: ему хотелось, чтобы война закончилась прежде, чем в их местах развернется сражение, и в то же время он мечтал, чтобы война перебросилась в Германию и немцы испытали бы ее на своей шкуре.

Он знал, что русские уже вошли в Польшу, но это было где-то очень далеко. Так далеко, что он себе даже ясно и не представлял.

Несколько раз Робен сообщал о действиях партизан в горах департамента Юра. После его ухода мать говорила:

— Только бы Франсуаза не попала в эту кашу!

— И что это ей взбрело в голову разъезжать в такое время!

— Видно, нужно было.