— Хотел бы я знать почему!

— Она мне не сказала, но, я думаю, дело было важное.

— Во всяком случае, ясно одно: сейчас вернуться в Лион ей не удастся.

Сказав это, отец заметил, что по лицу матери пробежала тень. Она несколько раз вздохнула, и как-то глухо, словно не желая, чтобы он разобрал ее слова, проговорила:

— Я совсем недолго пробыла с этой девочкой, и все-таки, право же… мне кажется, если б я знала, что она рядом с Жюльеном, на душе у меня было бы спокойнее.

Потом она выдохнула еще несколько слов, которые отец скорее угадал по движению ее губ:

— С виду она куда разумнее его.

36

Ночи тянулись бесконечно долго, потому что комендантский час начинался в шесть вечера, когда солнце стояло еще высоко в небе. Отец и мать ужинали в полумраке кухни, чуть приоткрыв ставни. Съев свою миску супа, они долго сидели не шевелясь, прислушиваясь к малейшему шуму, вглядываясь в узкую полоску света, которая открывала еще поникшую от зноя листву, звеневшую голосами птиц и гудением мошкары. Порою они могли часами сидеть так без движения, без слов, и лишь время от времени у одного из них вырывался вздох — словно не дававший им выразить иначе, как тягостно бремя этого вечера. Когда из города или с соседних холмов доносился звук выстрела, старики напрягали слух и переглядывались, но затем напряженное ожидание вновь окутывало их еще более плотным покровом тишины.

Однажды вечером они услышали выстрелы совсем рядом со своим домом. Наутро Робен рассказал, что какой-то человек, живший в доме на бульваре Жюля Ферри, был ранен, когда открывал окно в сад.

После этого нескончаемого ожидания старики шли спать. На улице было еще светло. Отец прижимался глазом к крохотному отверстию, которое образовалось в ставне от выпавшего сучка. Ему была видна добрая половина парка Педагогического училища — в лучах заката на красном песке дорожек вытягивались уродливые тени деревьев и кустов. Часовые в касках, сапогах и зеленых мундирах неподвижно стояли по углам здания. Другие вышагивали вдоль стены, которая проходила у подножия сыроварни. Это означало, что были еще третьи, которые шагали метрах в тридцати от дома перед каменной оградой, разделявшей сад Дюбуа и парк Педагогического училища. Каждый вечер, думая об этом, отец воскрешал в памяти образы той, первой войны. Он был тогда на тридцать лет моложе. Мир в те времена был совсем другим, его жизнь — тоже. И, перебирая различные события тех лет, отец старался уснуть. Однако часто сон приходил к нему слишком поздно, после того как он много раз переворошит и исчерпает клубок своих воспоминаний.

В ночь с 24 на 25 августа отец проснулся оттого, что мать трясла его за плечо, и от какого-то треска, похожего на треск сырых дров в костре.

Он сел в постели. Где-то стреляли.

Пулеметы. Сухой треск выстрелов. Еще выстрелы, но уже глуше. Разрывы минометных снарядов.

Мать судорожно вцепилась пальцами в его руку.

— Гастон… Повсюду стреляют!

Пальба все усиливалась, заполняя ночную тишину.

— Надо вставать, — сказал отец.

— Не говори так громко.

— А что от этого случится?

Теперь, когда первое волнение улеглось, он чувствовал себя необычайно спокойно.

— Одевайся, — приказал он. — А главное, не зажигай света.

— Я пока еще в своем уме.

Отец заметил, что голос жены звучит теперь тверже, чем тогда, когда она его разбудила. Он натянул штаны, расправил подтяжки, сунул ноги в ночные туфли. Затем, пробираясь ощупью, направился к окну.

— Не подходи к ставням, Гастон. Стой здесь!

— Оставь меня в покое. Я ведь не собираюсь их открывать!

Он нашарил рукой отверстие и припал к нему.