— Нет… А ты?

— Тоже нет… Сумка на улицу не упала?

— Нет. Я ее держу.

— Не можем мы… тут оставаться.

Пальба теперь идет так близко, что им приходится почти кричать да еще выбирать минуты, когда грохот взрывов немного стихает.

— Но куда ты хочешь идти?

— У двери оставаться нельзя… Поднимусь за матрасом… Надо перебраться в столовую, устроимся у буфета, так будем подальше от окна.

Отец чувствует, что матери уже нет рядом. Он следует за ней в столовую. Оба ползут на четвереньках, как дети во время игры.

— Вот… Тут самое безопасное место… Ложись у буфета… Я поднимусь в спальню.

— Нет, оставайся тут.

— Но я ничем не рискую. Только матрас притащу. Его голос звучит твердо. Властно. И все же мать говорит:

— Тогда и я с тобой.

— Нет. Оставайся тут!

Отец удаляется. Легко находит дорогу — ведь он наизусть знает каждый уголок своего дома. Будь сейчас светло, он не шел бы быстрее. Он не ощущает усталости, даже не задыхается.

В спальне отец подходит к окну. По дороге нашаривает рукой на прохладном мраморе круглого столика жестянку с табаком, которую ставит туда каждый вечер. Кладет ее в карман. Наклоняется к окну и припадает глазом к отверстию в ставне. Ночная тьма по-прежнему озаряется вспышками. Стреляют в стороне вокзала. Стреляют и возле сыроварни, и в пригороде. Короткие всполохи вырывают из мрака силуэты деревьев и домов.

Отец идет к кровати, и только тут ему приходит в голову, что накидка будет мешать. Он отбрасывает ее полы за спину, стягивает простыни к изножью кровати, сворачивает втрое матрас и берет его в охапку. Он чувствует себя сильным, как в тридцать лет. Без труда поднимает свою ношу, идет, не спотыкаясь. Ударяется рукой о круглую ручку двери, но боли не чувствует. Спокойно спускается по лестнице.

— Помочь тебе? — спрашивает мать.

— Отойди с дороги.

Молчание.

— Клади на пол, — говорит мать.

Он опускает матрас и раскатывает его возле буфета.

— Пока что устроимся на матрасе, — говорит он. — А коли уж совсем близко к нам подойдут, сядем спиной к буфету и загородимся матрасом.

Они вытягивают ноги и садятся рядышком, упершись спиной в дверцы буфета. Теперь окно в стороне от них. Между ними и массивной стеною — вся ширина комнаты. Позади у них буфет, за ним перегородка, еще дальше — кухня и снова стена. За перегородкой еще и чугунная плита. Отец различил всего несколько гулких ударов, похожих на разрывы мин. Все остальное — лишь ружейная пальба, пулеметные очереди и разрывы гранат. Пули могут продырявить ставни, но стен они не пробьют. Опасаться надо только снарядов, однако пока артиллерийской стрельбы не слышно.

— Ты вспотел, пока тащил матрас, — замечает мать. — Завернись в накидку.

— Не беспокойся.

Больше всего он боится пожара. Он-то ведь знает, что от одной пули может заняться кровля. Между черепицей и потолком, на низком чердаке, куда никогда не заходят, должно быть, много пыли, и она мигом воспламенится. А в сарае сено и ящики из сухого дерева! Черт побери, да все это может вспыхнуть, точно факел!

Отец сам себе удивляется, что еще так спокоен. Он понимает, что и дальше должен держаться. Достает из кармана свечу, зажигалку, жестянку с табаком, кладет ее рядом с собою. Высекает огонь.

— Зачем тебе свет? Что ты хочешь делать?

— Сигаретку свернуть.

— Господи боже…

Отец зажигает свечу и протягивает ее матери.

— Подержи-ка.

Рука у матери дрожит.