Землемер не снял свой шлем перед матерью, он лишь слегка кивнул ей и пробормотал какое-то приветствие. Мать была одета в одно из тех неописуемых бесформенных платьев, к которым она в то время пристрастилась, что-то вроде очень широкого балахона, который болтался на ней, как на вешалке. Впервые после того как рухнули плотины, она причесалась, и ее седая, очень тугая коса, перехваченная на конце резиновым жгутом, вырезанным из автомобильной камеры, наивно и забавно болталась у нее за спиной.

— A-а, я ждала вас, — сказала мать, — я знала, что вы вот-вот появитесь.

Жозеф снова сделал ей знак, чтобы она молчала. Нечего ей вообще с ним разговаривать.

— Наша плотина выдержала, — объявил Жозеф. — Мы собрали потрясающий урожай, вам такой и не снился.

Мать взглянула на сына, открыла было рот, собираясь что-то сказать, но промолчала. Потом вдруг выражение ее лица совершенно изменилось, она теперь просто светилась от удовольствия, и все следы усталости исчезли как не бывало.

Удивленный землемер смотрел на мать. Он, конечно же, ожидал, что она придет ему на помощь, что она ничего подобного не допустит.

— Я не понимаю… Мне сказали, что вам не повезло…

— Как бы не так! — сказал Жозеф. — Нам повезло куда больше, чем вам. На вас только посмотришь, и сразу видно, что вы неудачник.

— Да, это просто бросается в глаза, — подхватила Сюзанна.

Лицо у землемера стало пунцовым, он провел рукой по щеке, словно потирая след от пощечины.

— Мне не на что жаловаться, — сказал он.

— А нам уж тем более! — воскликнул Жозеф.

Он откровенно потешался. Сюзанне этот момент врезался в память навсегда: она вдруг поняла, как трудно ей будет встретить такого мужчину, как Жозеф. Многие считали его немного чокнутым. И правда, он производил странное впечатление, когда принимался ни с того ни с сего менять все детали в своем «ситроене». Даже мать иногда сомневалась, нормальный ли он. Но она, Сюзанна, всегда знала, что он совершенно нормальный. И вот сейчас, когда он разговаривал с землемером, это было яснее ясного. И ведь как правильно он повел себя с ним. Возвышаясь на балюстраде, голый по пояс, сам в восторге от своей выдумки, он почти с неприличным удовольствием топтал застегнутого на все пуговицы, красного как рак землемера, и вся до сих пор неоспоримая и тираническая власть того прямо на глазах разбивалась вдребезги.

— Я бы хотел поговорить с вами серьезно, — сказал землемер. — Это в ваших же интересах…

— В наших интересах? Вы слышите? Он еще говорит о наших интересах! — вскричала мать, повернувшись к ним, словно играла на сцене и хотела особенно подчеркнуть одну из реплик.

И она тоже начала смеяться. Жозеф точно заворожил ее. Впрочем, этот дар смеяться над тем, над чем еще вчера плакал, Жозеф тоже унаследовал от нее.

— Проклятие! Да мы никогда еще не были так серьезны! — воскликнул Жозеф. — Это вы несерьезны! Если бы вы занялись, наконец, своей работой, вы бы отправились осматривать наши плотины. Я сейчас скажу капралу, чтобы он приготовил вам лодку. Часов шесть, а то и больше вам придется потратить, чтобы осмотреть все, и я очень надеюсь, что вы так и поступите.

Землемер приподнял свой шлем и вытер лоб. Он стоял под палящим солнцем, прямо на земле, и никто не приглашал его подняться в дом. Он всегда знал, знал еще до того, как началось строительство плотин, что они не выдержат, и они не выдержали. Но сейчас его волновало не это, он хотел только одного — чтобы над ним сейчас же прекратили смеяться, потому что вместе с этим смехом он стремительно ниспровергался с пьедестала.