Сколько этих колец бессмысленно лежит в шкатулках, когда мир так нуждается в них! То кольцо, что попало к ним, отныне вступило на свободный путь и вот-вот начнет приносить пользу. Впервые с тех пор, как окровавленные руки безвестного негра извлекли алмаз из каменистого русла одной из кошмарных рек Катанги, он вырвался наконец-то на свободу из алчных и бесчеловечных рук своих тюремщиков.

Мать перестала бить Сюзанну. Рассеянная, вся ушедшая в свои мысли, она, видимо, задумалась о том, что станет делать с кольцом.

— Может, купим новую машину? — осторожно предложила Сюзанна.

Жозеф оторвался от «Голливудского кино» и отложил его в сторону. Он тоже задумался. Но мать взглянула на дочь и снова принялась кричать:

— Никакой машины! Мы заплатим долг в банк, в «Земельный Кредит», и, может быть, перекроем кровлю! Будет так, как захочу я!

Напрасно они решили, что все миновало. Надо было выждать еще.

— Конечно, заплатим в «Земельный Кредит», — сказала Сюзанна, — и перекроем кровлю.

Почему, увидев, что она улыбается, мать снова бросилась на нее с кулаками? Она встала, накинулась на нее и повалила на пол.

— Я больше не могу, мне давно пора лечь…

Сюзанна подняла голову и посмотрела на нее.

— Да, я переспала с ним, — сказала она, — и за это получила брильянт.

Мать рухнула в кресло. «Она убьет меня, — подумала Сюзанна, — и даже Жозеф ничего не сможет сделать». Мать пристально взглянула на Сюзанну, замахнулась обеими руками, словно собираясь броситься на нее, но вдруг опустила руки и спокойно сказала:

— Неправда. Ты врешь!

Жозеф встал и подошел к матери.

— Если ты еще хоть раз тронешь ее, — сказал он тихо, — еще хоть один раз, я уеду вместе с ней в Рам. Ты просто старая психопатка. Теперь я понял это совершенно точно.

Мать взглянула на Жозефа. Может быть, засмейся он, она засмеялась бы тоже. Но он не смеялся. Поэтому она так и осталась сидеть, одуревшая, неузнаваемая от горя. Сюзанна, лежа на полу неподалеку от кресла Жозефа, плакала. Почему она бросилась на нее опять? Может, она действительно ненормальная? Жизнь ужасна, и мать так же ужасна, как жизнь. Жозеф сел в кресло и теперь смотрел на Сюзанну. Если в жизни и есть какая-то нежность, то она заключена в нем, в Жозефе. Открыв эту нежность, такую сдержанную, так глубоко скрытую под грубостью и жесткостью, Сюзанна одновременно поняла, сколько нужно было боли и терпения и сколько нужно будет еще, чтобы заставить ее проявиться. И тогда она заплакала.

Мать вскоре уснула. Свесив голову, приоткрыв рот, она окунулась в молоко сна и вдруг уплыла, легкая и невинная. На нее невозможно было больше сердиться. Она слишком любила жизнь, это любовь к жизни сделала ее такой и неуемная, неизлечимая надежда, в которой она дошла до отчаяния. Надежда истощила ее, разрушила, опустошила, и ни сон, дававший ей передышку, ни, казалось, даже сама смерть уже не могли эту надежду одолеть.

Сюзанна доползла до двери в комнату Жозефа и стала ждать, что он будет делать дальше.

Он еще долго сидел и смотрел на спящую мать, нахмурившись и стиснув пальцы на подлокотниках кресла. Потом встал и подошел к ней.

— Иди ложись, в постели тебе будет удобнее.

Мать вздрогнула, проснулась и обвела глазами комнату.

— Где она?

— Иди ложись… Она с ним не спала.

Он поцеловал ее в лоб. Сюзанна никогда не видела, чтобы он целовал ее, кроме тех случаев, когда она была без сознания во время приступов, и он считал, что она умирает.

— Увы! — сказала мать, плача. — Увы! я знаю.

— А насчет кольца не волнуйся, мы его продадим.