— Я думаю, вам не стоит больше приезжать, — сказала Сюзанна.

— Это ужасно, — сказал мсье Чжо. — Зачем надо было говорить ему?

— Я никогда не видела брильянтов, я не могла удержаться, не надо было мне его показывать, вы просто не понимаете!

— Это ужасно, — повторил мсье Чжо.

В небе летали утки-мандаринки и голодные бакланы. Временами одна из уток снижалась и танцевала на мутной воде реки. Вот и все, что я буду видеть на белом свете еще долгие и долгие месяцы.

— Когда-нибудь я найду себе заезжего охотника, — сказала Сюзанна, — или местного плантатора, или охотника-профессионала, который поселится в Раме, а может, это будет и Агости, если он захочет.

— Нет, я не могу, это невозможно, — простонал мсье Чжо.

Он словно отбивался от нестерпимого для него видения. Он топал ногами.

— Я не могу, не могу, — повторял он.

Если бы он сейчас убрался отсюда, она пошла бы с Жозефом купаться.

— Сюзанна! — крикнул вдруг мсье Чжо так громко, как будто она была уже далеко.

Он вскочил, словно с души у него упала тяжесть, ликующий, озаренный. Он придумал.

— Я подарю вам его просто так! — выкрикнул он. — Скажите Жозефу!

Сюзанна тоже поднялась. Он достал из кармана брильянт и протянул ей. Сюзанна еще раз взглянула на кольцо. Оно теперь было ее. Она взяла его и не надела на палец, а зажала в кулаке и, не попрощавшись, опрометью бросилась бежать к бунгало.

Сюзанна влетела в бунгало. Жозефа не было. Зато была мать, которая стояла у плиты и готовила ужин. Сюзанна размахивала кольцом.

— Смотри, кольцо! Двадцать тысяч! Он мне подарил.

Мать взглянула издали. И ничего не сказала.

Мсье Чжо ждал под мостом, когда Сюзанна вернется, но она не возвращалась, и он уехал.

Спустя час, перед тем как садиться за стол, мать кротко попросила Сюзанну дать ей на минутку кольцо, чтобы разглядеть получше. Жозеф, сидевший в гостиной, мог это слышать.

— Дай мне его, пожалуйста, — сказала она вежливо, — я не успела рассмотреть.

Сюзанна протянула кольцо. Мать взяла его и долго рассматривала, держа на ладони. Потом, ни слова не говоря, ушла в свою комнату и закрыла за собой дверь. По тому, с каким видом она вышла из столовой, по ее внезапному притворному гневу, который им был так хорошо знаком, Жозеф и Сузанна поняли: она пошла прятать кольцо. Она прятала все: хинин, консервы, табак, все, что можно было продать или купить. Она пошла прятать кольцо из суеверного страха, что оно может каким-то непостижимым образом исчезнуть из чересчур молодых рук Сюзанны. Теперь кольцо, вероятно, лежало между досками перегородки, или в мешке с рисом, или в ее тюфяке, а может, висело на тесемке у нее на шее, под платьем.

Больше до ужина об этом не говорили. Сюзанна и Жозеф сели за стол. А она нет. Она села в сторонке, в кресло у стены.

— Поешь, — сказал Жозеф.

— Оставь меня в покое. — Голос у нее был нехороший.

Она не съела ничего, даже бутерброда, даже не потребовала свой вечный кофе. Жозеф наблюдал за ней с беспокойством. Она же не смотрела ни на кого, она сидела, уставясь невидящим взглядом в пол, и на лице её была злоба. Чтобы она сидела вот так, одна, у стены, пока они едят, — всё равно по какой причине, — этого Жозеф вынести не мог.

— Ты что сидишь с таким видом? — спросил он.

Мать вдруг налилась краской и закричала:

— Этот тип мне отвратителен, отвратителен, и больше он этого кольца не увидит!

— Я не про то, — сказал Жозеф.