Однако форма фаллоса не отмирала. Она подспудно жила, как живет в каждом здоровом теле животворный фаллический дух. Сначала старые корабли использовались в фу-перелетах, чтобы экономить на строительстве новых. Потом сама форма стала привлекать космопроходцев. Опять вошла в моду мужественность, и древний символ ее, выраженный в привычной форме, вытеснил все остальные.

И тут не обходилось без казусов. Некоторые корабли нарочито стилизовали под мужской половой орган, но таких, к счастью, было немного.

Единственно, кто оставался ярым противником возрождения старой формы, это Межзвездный Союз Воинствующих Феминисток и особенно левое его крыло Анархо-Феминистическое Движение (АФД). Его лидеры объявили самую настоящую войну фаллической форме фулета. В своей ненависти они докатились до прямых диверсий и междупланетного терроризма. Бывали случаи, когда корабли АФД уничтожали на трассе корабли ненавистной формы. К счастью, разум возобладал над эмоциями, в движении произошел раскол, и наиболее агрессивных участниц выселили за пограничную двухсотпарсековую черту без права проживания в системах звезд первой и второй величины.

В истории фулетного дела бывали свои герои и мученики, предатели и еретики.

Последние, например, утверждали, что движения стоя не существует. Просто за годы полета сама Земля изменяется настолько, что становится похожей на ту планету, которая значится конечным пунктом в полетном листе.

Такие фомы неверующие и сомневающиеся макары на первых порах подвергались публичному осмеянию, а затем их объявили социальным злом и стали ссылать за ту самую двухсотпарсековую черту, про которую мы уже говорили.

Во время полета фу-корабля "Кондратий Рылеев", история жизни которого вам повествуется, шел 316 год от начала Фулетной Эры.

Линейка

Капля света проползла по невидимой сфере – медленно, немощно, словно то была раненая черепаха из ночной азиатской степи, а не съеденный расстоянием свет обычного трассового маяка.

Но хозяина рубки капитана Грохотова и его заместителя по политической части офицера фуфлота Буравкина ни вселенская видеорама, ни тем более рефлексирующее животными образами мелкое поэтическое сознание не интересовали вовсе. Хотя замполит Буравкин порой и использовал поэтов как отрицательный пример на своих каждодневных политзанятиях.

Капитану же и без того хватало забот – до лирики ли, когда у тебя на хребте фулет и триста душ экипажа.

Капитан сидел на простом капитанском стуле (от роскоши его воротило), под ногами педальный пульт, в руках – логарифмическая линейка. Слева, в нише на вешалке, словно его двойник, висел белоснежный капитанский скафандр с большими звездами на погонах. Замполит стоял перед капитаном, потупясь. Оба молчали: первый – в ожидании, второй – не зная, с чего начать.

Наконец замполит решился.

– Сергей Сергеевич, здесь… то есть тут… как бы это сказать… прямо не знаю, больно уж дело деликатное… нет, не могу, язык не поворачивается…

– Что, опять развели на корабле клопов?

– Нет-нет, если бы клопов, тогда и беды никакой.

– Что же, Савелий Юрьевич? Или снова болтают про бунт?

– И с бунтарями полный порядок. Все бунтари – люди наши, проверенные, не подведут. Тут другое…

– Савелий Юрьевич, не томите. Вы как красная девица – все вокруг да около. С каких это пор вы стали меня стесняться? Уж говорите, коли пришли.

– Хорошо, Сергей Сергеевич, скажу. В общем, так. На фулете – женщина.

Линейка, как разрывной патрон, грохнула об пол. Фулет качнуло – капитан от неожиданности наступил на тормозную педаль.

– Как… Как вы сказали? Кто?

– Женщина, товарищ капитан.