Вечером она вернулась на такси. От нее все еще пованивало хлороформом. Она старалась храбриться, поэтому выглядела веселее, чем молено было предположить. Лежа на кровати в обнимку с плюшевым тюленем и простодушно улыбаясь, как отличившийся ребенок, она прошептала Мицуру:

– Вот и вся недолга.

Улыбка искривилась из-за боли в нижней части живота, которая периодически накатывала на нее, лицо помертвело. Боязливо поглаживая ее живот, Мицуру сравнивал Аои, запечатленную на снимке, вложенном в книгу по русской мистической философии, и ту, что была сейчас перед ним. На фотографии она была снята сразу после зачатия. Та кипящая дикой мощью Аои похоронена в прошлом. Перед его глазами была Аои, выкинувшая «малышку», Аои, из которой исторгли жизненные силы. При мысли о том, что прорванные колготы стали могилой «малышки», Мицуру чувствовал, что не успокоится, пока не понесет какой-либо кары. В ожидании кары он робко спросил:

– Аои, ты меня теперь ненавидишь?

Аои, слабо качнув головой, сказала:

– У нас теперь особенные отношения, нет? Забавно, может, оно и к лучшему, я теперь чувствую себя с твоей женой на равных. Половина тебя стала принадлежать мне.

Мисудзу не знала беременности. Мицуру вновь подумал, что две эти женщины воюют друг с другом на территории, не имеющей к нему отношения. Пока он, отдав себя на волю обстоятельств, дрейфовал между Токио и Киото, Аои старательно прибирала его к рукам. В этом противоборстве у Мисудзу не было другого оружия, кроме того факта, что она его законная жена. Хоть ее и тревожило смутное ощущение, что Мицуру ей изменяет, она не знала о существовании Аои. Аои самовластно завладела его телом и душой. Шаг за шагом она брала приступом его тело и душу, прежде принадлежавшие его жене, пока не сделала их своей порабощенной провинцией. То, чего Мицуру прежде ожидал от жены, он стал ждать от Аои и с радостью вверил ей часть себя. Извилистым путем Аои просочилась внутрь него. Он подсел на своего рода наркотик. Стоило ему некоторое время не видеть Аои, и у него начиналась ломка. Аои стала его владычицей, отняв у Мисудзу, и в то же время она присвоила себе территорию матери и тетки. Чувство покоя, которое Мицуру испытывал, когда спал вместе с Аои, напоминало то чувство, с которым он засыпал, убаюканный ими. И еще, когда он совокуплялся с ней, неизбежно в какой-то момент его охватывало заветное смутное томление. Возвращалось ощущение, которое испытал он во сне, когда поток женских грудей нес его к морю. Мицуру соединялся с Аои, но в какой-то момент Аои превращалась в густое облако в форме женской груди, плотно окутывающее его. И тогда Мицуру становился совершенно пассивным и только думал: будь что будет, чему быть, того не миновать. Мицуру провел бессонную ночь, мучаясь угрызениями совести по поводу аборта, внушая себе, что должен сделать для Аои что-то, соразмерное ее жертве. На следующий день он спросил, какой новый сон видит Аои теперь, когда ее разбудили в больнице. Она ответила:

– Мне снится море. Пока ты на суше, ты всегда можешь вернуться к своей благоверной. Нам не суждено здесь быть мужем и женой. Поэтому я хочу уплыть подальше от берега. Так, чтобы ты не мог от меня убежать. На море мы будем мужем и женой, нет?

Вряд ли можно устроить жизнь на море, тотчас подумал Мицуру и понял ее слова буквально – как сон. Короче, он истолковал сказанное ею в том смысле, что они только во сне могут стать мужем и женой. В таком случае они уже связаны узами брака. Но, распрямившись, она сказала:

– Давай сбежим – в море.

Вдруг представилось, как он бросается вниз с обрыва. Покинуть берег значит кинуться в море. Его прошиб холодный пот – он принял ее слова за предложение совершить вдвоем самоубийство.

Вот и способ в два счета уплыть, подумал он с горькой усмешкой.

Аои неторопливо достала из-под красного живота глиняного Хотэя красочный буклет и, раскрыв, показала ему:

«Морскими путями – по ту сторону моря».