Я уже не говорю о ногах этих «красавиц» — огромных и плоскостопых, как у обезьян, — ибо это касается только Создателя.

Вся эта публика с нетерпением ожидала, когда высадятся пассажиры. Надо сказать, что ни один достойный человек не сошел на берег этого острова.

Прямо на набережную с корабля летели какие-то тюки, коробки, чемоданы, все полуоткрытые, с вываливающимся содержимым. «Ол райт! Все прекрасно!» — невозмутимо говорил негр-полицейский, серьезный и важный, как эбеновая статуэтка, собирая тряпье в охапку и утаптывая его ногами в контейнер.

5

«Сальвадор» снимался с якоря глубокой ночью, что было уже само по себе опасно. К тому же присутствующий на борту лоцман-англичанин был мертвецки пьян, по-видимому, по случаю субботы. Но, как ни странно, все прошло благополучно благодаря мастерству капитана корабля, несомненно, одному из опытнейших моряков военно-морского и торгового флота.

Когда корабль, удерживаемый якорной цепью, что тянулась от его носа к набережной, собирался сделать разворот, другой англичанин, тоже, по-видимому, не слишком трезвый, не нашел ничего лучше, как выбрать якорь, и вот уже корабль понесло течением прямо на песчаную отмель…

Ситуация становилась опасной, и капитан более чем кто-либо сознавал это. На воду тут же спустили шлюпку. В мгновение ока матросы, энергично налегая на весла, успели схватить якорную цепь и обмотать ее вокруг толстенной сваи. Судно тотчас же развернулось. Эффект маневра, осуществленного столь стремительно и умело, был фантастическим: корабль тут же поднялся и прошел через фарватер, который капитан знал не хуже, если не лучше пьяницы-лоцмана. Браво, капитан!

Вид наших новых пассажиров вызвал у меня желание еще раз посмотреть на них, и я отправился на кормовую часть.

Зрелище было потрясающим!

Пробило уже одиннадцать часов вечера. Сигнальный фонарь тускло освещал полубак, где вповалку лежали и сидели почти друг на друге около сотни негров, мулатов, китайских кули, детей и взрослых. Из этого переплетения туловищ, рук и ног, прикрытых грубой материей, выглядывали черные лица с блестящими глазами и обезьяньими челюстями. Эта копошащаяся живая груда на все лады визжала, кричала, улюлюкала, осыпая друг друга тумаками, затрещинами и шлепками. Постепенно все утихомирилось и приобрело вид однородной застывшей массы, издававшей чудовищный храп и распространявшей ужасный запах, перекрывавший аромат машинного масла.

Несмотря на усиливающуюся жару, я спал беспробудным сном до 9 часов утра, что случалось со мной довольно редко.

Я решил поближе познакомиться с капитаном. К счастью, первое приятное впечатление полностью подтвердилось.

Капитан Куп был еще довольно молодым мужчиной, среднего роста, широкоплечим, с изящными тонкими пальцами, седеющей головой и небольшой аккуратной бородкой. Особенно запоминались глаза — черные, проникновенные, с необыкновенно цепким энергичным взглядом, придававшим всему его облику выражение мужественности и силы. Как и его коллега, капитан Элиар, он был человеком светским и принадлежал к лучшей части высшего общества, которая дорожит не столько своей родовитостью, сколько честью. Его профессиональная репутация, как и репутация капитана «Лафайета», считалась непререкаемой.

Но как же отличались условия, в которых трудились эти два капитана одинакового общественного положения и заслуг! Если экипаж «Лафайета» состоял из людей исключительных, из представителей морской элиты, прекрасно знающих свое дело и ставящих законы дисциплины на море превыше всего, то команда «Сальвадора» была набрана в основном из негров и мулатов Мартиники и Гвианы и отличалась ленью, нерасторопностью и недобросовестностью… — так что в результате дипломированным офицерам приходилось буквально разрываться на части: выполнять работу матросов, то есть драить палубу, выбирать якорную цепь и травить шкоты.