Соклей распахнул дверцу клетки, и птица вышла. Спустя биение сердца ее примеру последовала другая. Эту вторую Менедем и Соклей назвали Еленой, потому что павлин спаривался с ней с большим энтузиазмом, чем с остальными.

Теперь, когда она прошла мимо павлиньей клетки, самец начал вопить так громко, что вздрогнул даже Менедем, хотя он стоял на другом конце «Афродиты».

Захлопав крыльями, обе павы слетели вниз к основанию деревянной лестницы, на дно акатоса. Одна из них что-то клюнула.

— Многоножка! — сказал один из моряков. — Хорошо, что избавились от мерзкой твари.

Птица по имени Елена клюнула что-то еще. Гребец испустил вопль:

— Моя нога! Ты, криворукий идиот. Тебе, кажется, велели отгонять от меня этих проклятых созданий?

— Да, конечно, прости, — ответил матрос, которого обозвали идиотом: то был один из новеньких, подобранных Диоклеем, парень по имени Телеф. Он махнул на паву небольшой сетью, и птица уже не смогла клюнуть гребца. И все-таки Менедем сомневался, что Соклей нашел самый лучший способ помочь новеньким влиться в команду.

Взвыл еще один гребец. Моряк, который отгонял от него паву, служил семьям Соклея и Менедема еще с тех пор, когда братья были малышами. А может, просто никому не под силу справиться с павлинами? В таком случае Соклей, пожалуй, сделал не такой уж плохой выбор, назначив в павлиньи пастухи Телефа и второго новенького — Менедем забыл его имя.

Пава по кличке Елена вспрыгнула на пустую банку и вытянула шею, чтобы посмотреть поверх борта на далекий карийский берег.

Поймет ли она, что до берега слишком далеко? И не попытается ли долететь до земли, если увидит сушу, забыв, что у нее подрезаны крылья?

Прежде чем это выяснилось, Соклей набросил на птицу сеть. Он не хотел, чтобы пятьдесят драхм серебром плюхнулись в Эгейское море. Море было родным домом для дельфинов — Менедем видел трех или четырех, выпрыгивающих из воды по левому борту, — но никак не для дорогих экзотических птиц.

Елена издала крик, которому мог бы позавидовать любой павлин-самец, и стала брыкаться и бить клювом сквозь сеть.

Соклей выругался, но крепко держал птицу до тех пор, пока не опустил там, где она уже не могла учинить никакой хулиганской выходки.

— Ты по-прежнему думаешь, что благодаря этому птицы должны остаться здоровыми? — окликнул брата Менедем. — По-моему, это просто их доконает!

Соклей метнул на него измученный взгляд.

— Я делаю все, что могу, — ответил он. — Если у тебя есть идеи получше… Если у тебя вообще есть хоть какие-то идеи, милый братец, дай мне знать!

Менедем вернулся к управлению судном.

Его щеки горели огнем; он надеялся, что румянец никто не заметит.

Соклей смотрел на него сверху вниз — за то, что Менедем больше любил Гомера и непристойного Аристофана, чем Геродота и Фукидида; за то, что на симпосиях Менедем предпочитал вино и флейтисток философским беседам. Но обычно Соклей вел себя сдержанно и не называл его дураком, тем более если это могла услышать вся команда «Афродиты». Правда, его двоюродный брат редко бывал таким вздрюченным, как сейчас, — шутка ли быть пастухом у птиц настолько дурного нрава, которым вдобавок не нравится, когда их пасут.

Занятый птицами, Соклей, казалось, даже не заметил, что натворил. Он выпустил Елену из сети и дал ей и другим павам еще побегать на свободе.

«Если одна из них решит вскарабкаться ко мне на корму, — сказал себе Менедем, — я вышибу ее отсюда пинком, сколько бы эта тварь ни стоила!»

Но, к его разочарованию, Соклей и моряки не подпустили птиц к корме. Менедем был так зол, что ему хотелось пнуть кого или что угодно.

Наконец Соклей загнал пав обратно в клетки, после чего выпустил павлина.