Я опять почувствовал, как меня захлестывают волны гнева. И был до глубины души возмущен черствостью Джульет. Как-никак ей доверили уход за лошадьми, а из-за нее они начали регулярно проигрывать на скачках и постепенно теряли спортивную форму.
– Но вскоре все перестало быть игрой, – заметила она. – Питер мечтал контролировать лошадей своего отца. Он ни о чем другом не думал и превратился в какого-то одержимого. Теперь у него появилась над ним власть, и он знал, когда они хорошо поскачут, а когда – плохо.
Хью сказал Кэйт, что махинации на скачках связаны с властью, а не с деньгами.
Джульет болтала без умолку, и, похоже, ничто не могло ее остановить.
– Лорду Энстону нравилось, когда его лошади выступали в Ньюкасле или в Келсо, да и на любых других северных ипподромах. Он часто приезжал в те края на уик-энд. Я ни разу не сопровождала их на север, но Питер требовал, чтобы там обязательно притормаживали лошадей. Особенно если на скачках присутствовал его отец со своими приятелями. Он как будто показывал противникам, где отстала или проиграла та или иная лошадь. И платил Хью Уокеру за их приостановку. Я спорила с Питером, доказывала, что глупо вмешивать в наши дела посторонних, но он твердо стоял на своем. Объяснял, что Хью нужен ему для отправки лошадей на север.
Я принялся размышлять о том, долго ли Джульет работала вслепую, не осознавая, что Питер, по всей вероятности, использовал ее как прикрытие для поездок с лошадьми на юг.
– А затем все разладилось, – призналась она. – Хью Уокер заявил: он боится, что обман скоро обнаружится и его обвинят в мошенничестве на скачках. Он хотел выйти из игры, но Питер пригрозил ему. Сказал, что, если тот не будет делать все, что ему велят, он распишет его «подвиги» и предупредит о них руководство Жокей-клуба.
– Но подобный исход мог ждать и самого Питера? – удивился я.
– Вы прекрасно знаете, что профессиональным жокеям запрещено делать ставки. Однако Питер размещал ставки на других лошадях, участвовавших на скачках, а Хью мошенничал с ними. То есть Питер пользовался этими лошадьми как свидетельствами, способными вывести на след Хью. И таким образом удерживал его. Или, вернее, шантажировал. Если бы Хью отказался выполнять его поручения, Питер тайком передал бы в Жокей-клуб сведения о его махинациях и намекнул бы, где можно найти соответствующие отчеты.
– Почему же сам Хью не обратился в Жокей-клуб и не рассказал о жульнических схемах Питера? – поинтересовался я.
– Когда Хью в свою очередь пригрозил Питеру, тот лишь усмехнулся и заявил, что ему никто не поверит. В Жокей-клубе подумают, будто Хью пытается переложить вину на другого, и, по всей вероятности, дисквалифицируют его. А значит, он навсегда потеряет работу. Не знаю, не берусь судить, могли бы в Жокей-клубе так поступить, но Хью не на шутку испугался.
– На многих ли скачках мошенничал Хью? – задал я новый вопрос.
– Нет, только на восьми или десяти, – ответила она. – Не более того, и все они проходили на севере.
Вот к чему привела его жажда денег, пусть и не слишком больших.
– Но он пожелал выйти из игры сразу после первых двух, – добавила Джульет.
Да, речь шла о совсем небольших деньгах.
– Потом Хью обещал рассказать отцу Питера о наших аферах, если мы не остановимся или, во всяком случае, не прекратим втягивать его в них. Питер рассвирепел и был готов его убить. Я не верила, что он осмелится, но… – Она оборвала себя.
– И тогда Питер убил Хью в Челтенхеме, – произнес я. Джульет кивнула.
– Клянусь вам, в тот день я ничего не знала, но после Питер сообщил мне, что это случилось на розыгрыше Золотого Кубка, когда все следили за скачками с трибун или толпились перед большими экранами рядом с загонами. |