Его семья сидела за столом. Старый Эйольв увидел его первым и вскрикнул, изумленно и испуганно. Потом к нему бросилась мать, за ней отец, и старая Катла, сидящая у огня, разразилась причитаниями, а брат с сестрой бесились и радовались одновременно, и все они столпились вокруг него, и безмолвие, в котором он пребывал всю дорогу, внезапно наполнилось шумом и говором, так что у Халли перехватило дыхание.

Весь Дом ликовал по поводу возвращения Халли, все люди до единого разделяли радость и облегчение его родных. Этих чувств хватило на первые пять минут; потом все усложнилось, потому что собравшиеся преисполнились гневом и негодованием.

После того как Катла рассказала об их последнем разговоре, было решено, что Халли, скорбя о смерти дяди, отправился на гору, возможно, затем, чтобы издали посмотреть на похороны. Когда он не вернулся, его отправились искать, обшарили все утесы и расселины вплоть до самой границы, и через несколько дней, когда никаких следов мальчика найдено не было, все были вынуждены скрепя сердце смириться с очевидным ответом: Халли, случайно или преднамеренно, ушел за курганы и больше они его никогда не увидят.

В Доме воцарилась глубокая скорбь. Воспоминания о Халли окутались теплой светлой дымкой: люди с грустью вспоминали, какой он был живой и энергичный, с умилением посмеивались над его выходками и, сидя вечерком за кружкой пива, рассуждали о том, какой достойный человек мог бы из него выйти. Теперь же, когда он внезапно объявился, несколько спавший с лица, но вполне живой и здоровый, светлая дымка развеялась в два счета и все наперебой принялись припоминать его многочисленные недостатки и неприятности, которые он причинял.

Мнение большинства людей Халли особо не заботило, однако негодование родных задело его куда сильнее, чем он рассчитывал. Он выложил им историю, сочиненную по пути домой, и умолк, терпеливо выслушивая их упреки.

— Ты отправился посмотреть долину? — гремел Арнкель. — Взял и отправился? Без разрешения?

— Ты побирался в Домах вниз по долине? — рвала на себе волосы Астрид. — Да ты понимаешь, какой позор ты навлек на свою семью?

— Ты, сын Свейна, отправился в люди в одежде простого слуги? — орал Лейв. — А когда она истрепалась в клочья, надел одежду слуги другого Дома? У тебя вообще гордость есть?

— Мы так плакали! — сдержанно говорила Гудню. — Мать с того дня ни разу не улыбнулась. Что ты на это скажешь, а, выродок?

На все эти вопросы Халли, когда ему давали возможность вставить слово, отвечал коротко и четко:

— Я тосковал по Бродиру. Я не мог больше тут оставаться.

Или:

— Я заботился о том, чтобы никто не узнал моего имени.

Или:

— Я считал, что недостоин носить цвета нашего Дома.

И наконец:

— Я понимаю, сколько горя вам причинил. Мне очень жаль. Но я же вернулся.

Расслышали ли его родственники хоть один из этих ответов, неизвестно; впрочем, даже если бы и расслышали, вряд ли кто-то счел бы их удовлетворительными. Этот допрос продолжался, с перерывами, в течение нескольких дней, по мере того, как его родные попеременно испытывали приливы облегчения и гнева. На Халли то орали, то обнимали его, то подчеркнуто игнорировали, то рыдали над ним — голова шла кругом. Арнкель его лупил — и не единожды, а каждый раз, как отец снова и снова осознавал всю гнусность его поведения, что случалось довольно часто.