Долго она так не выдержала, раскрыла очи и выпрямилась поглядеть дорогу. По правую руку маячила все та же проклятая стена, она сводила с ума своей бессмысленностью, а впереди…

Жестокая сила ударила ее в голову, отбрасывая назад, тогда как ноги взлетели вслед за скользнувшей из-под седалища лошадью.

И Зимка закачалась между землей и небом, невредимая, кажется, но совершенно обомлевшая.

Она висела на сухом дубовом суку, обломанный конец которого, очевидно, пробил голову, хотя Зимка этого как будто не чувствовала. Наконец она уразумела, что сук торчит в волосах, пронзив высокую прическу насквозь чуть выше лба. Заводя глаза вниз, Зимка видела под собой землю — не дотянешься. Убегающий топот копыт замирал.

Нельзя сказать, чтобы это было совсем уж невыносимо — висеть на собственных волосах, но неловко. Зимка подергалась, болтая руками и ногами, — прорвать прическу оказалось невозможно. Переплетенная жемчужными нитями и шелковой тесьмой, она представляла собой прочное, искусно уложенное мастерами целое. Сооруженное третьего или четвертого дня утром, — вон когда! в преддверии праздника рыбаков — это творение толпенского цирюльника Яхонта пережило превратности путешествия и последующие несчастья без большого ущерба. Без такого, во всяком случае, какой следовало бы ожидать, если бы ущерб справедливо соразмерялся со степенью нравственных потрясений, которые постигли слованскую государыню. Прическа оказалась прочнее.

Беспомощно покачиваясь, Лжезолотинка косила глаза в сторону тянувшего над лесом дыма; в зеленых зарослях разносились быстрые, пропадающие шорохи… что-то похожее на удары в тугую перину… и холодящий сердце вопль. Все это перемежалось разнузданным, бесноватым лаем. И кто-то ломился совсем близко. Во весь дух, себя не помня, продирался через кусты здоровенный мордоворот в алом кафтане.

— Помогите! — вполголоса вскрикнула Лжезолотинка, пытаясь повернуть голову больше, чем позволяли насажанные на сук волосы, но от этого только сильнее раскачивалась. — Умоляю! Помогите мне слезть! Я вишу! Я висю…

Но парень лишь блудливо вильнул, выразив свое уважение к государыне каким-то несуразным подскоком на бегу. Рожа красная, глаза дикие — конечно же, он не имел никакой, решительно никакой возможности высказаться подробнее — низкорослый, широкий в плечах, как чемодан, едулоп гнал его вдоль забора. С необыкновенным проворством ухватившись за сук, Лжезолотинка подтянулась рывком и забросила ноги вверх — искривленный сук повышался в сторону ствола. Она попыталась провернуться, чтобы лечь на опору, но это удалось лишь частично, прическа туго ее держала. Ноги Лжезолотинка кое-как устроила, но головой застряла — ни туда, ни сюда — и пребольно выгнула шею. Тяжелая юбка соскользнула на пояс, до самого паха, и провисла, как скомканная занавесь.

Это, увы, и привлекло едулопа. Прогнавши было мимо, он оглянулся и резко, с неправдоподобной внезапностью остановился. Темная губастая морда с безобразными клочьями бороды на подбородке как будто силилась что-то выразить… Едулоп застыл, пристально вглядываясь, широкая лапа его в выпуклых зеленоватых жилах стиснула тяжелую, с корневищем палку.

Шагов с тридцати трудно было разобрать в Лжезолотинке двуногое существо. Продетый на сук соломенно-золотой сноп там, где можно было бы ожидать голову… белые в чулках и коротких штанишках ноги, которые надо было скорее признать за руки, так ловко оплетали они ветвь… и главное — чудесный, живописно провисший, переливчатый, серый с золотом хвост.