Что ж оставалось Зимке? Изображая собой сонную жар-птицу, ожидать, когда впавший в созерцательный идиотизм едулоп наберется духа пощипать ей перышки! Ничего иного. Она слышала громкое сопение, едулоп тяжело вздыхал и сокрушенно чмокал губами. Но, однако, он приближался и, сколько ни медлил, ступил уж под сень дуба. И вот — опасливо тронул юбку. Легонечко потянул вниз, испытывая Зимку на прочность. Белыми ногами, в кружевных чулках и штанишках она оплела сук, словно вросла в него; и чувствами одеревенела, и телом.

Восхищенный едулоп проявлял себя все более и более разнузданно. Вдоволь подергав юбку, он начал испытывать ее палкой, принялся колотить, наслаждаясь гулким ухающим звуком. Взялся терзать ткань лапами, а потом вцепился зубами и принялся вертеть, обвиснув всей тяжестью. Толстый, но не особенно прочный, быть может, сук ощутимо потрескивал.

Развязка приближалась. Зимка дернула головой, пытаясь ее высвободить, но только глубже насадила прическу. Тогда с томительными предосторожностями, под хрип и урчание едулопа, перенесла руку к затылку и ощупала затейливое творение цирюльника. Это был вплетенный в волосы парик. Прошлым летом Зимка сама же Золотинку и остригла — налысо, с тех пор отросла уж порядочная гривка, но не такая все же, чтобы соответствовать смелым замыслам выдающегося толпенского цирюльника Яхонта. Что он там натворил, Зимка смутно себе представляла, то есть она совсем не понимала частных хитростей ремесла. Не глядя, на ощупь и в догадку, замирая при особенно свирепых рыках — едулоп начинал беситься, — она принялась распутывать и развязывать, а где и просто рвала. Дело пошло живее, чем можно было ожидать, и вот уже Зимка получила возможность вытащить голову из оставшейся на ветви золотой копны.

Занятый яркой тряпкой едулоп не замечал осторожной возни на ветке. Он раздирал юбку, наслаждаясь звуками рвущейся ткани, терзал ее лапами, кусал, плевался и рычал. В любое мгновение ярость эта могла перекинуться и на Зимку. И надо было стеречься, чтобы не свалиться при внезапных, непредсказуемых рывках. Освободив голову, Зимка получила лишь то облегчение, что переползла на верхнюю сторону сука и держалась теперь всем телом, заметно упрочив свое положение. Надолго ли?

Припомнилось ей тут, что серое с золотом платье, которое надела она после праздника рыбаков и не снимала в дороге, состояло из раздельных частей: корсаж с рукавами и юбка. Пользуясь короткими передышками, когда едулоп ослаблял напор, не тянул вниз, Зимка нашла застежки, которые прятались под золотой прошвой спереди. Она расстегнула юбку почти до колен, стянула и вот — одним рывком едулоп опрокинул полотнище на себя, запутавшись с головой. И пока он катался по траве, безрассудно мотая рваную юбку, Лжезолотинка, в тончайших кружевных штанишках и в чулочках с подвязками, перебралась к стволу раскидистого дерева и нашла простертую до ограды ветвь. С самого ее конца она скользнула, поймала ногами полуразрушенный верх ограды — и сиганула на ту сторону, где приняли ее густые заросли бузины.

Раздумывать не приходилось. Выломившись с хрустом на простор, Лжезолотинка помчалась что было мочи по обширному низменному лугу, продолжавшемуся до леса на полверсты и больше. Темный дремучий лес стоял надежен и нем как вожделенное спасение, но на половине пути Зимка напоролась на широкую, затопленную грязью канаву, которая косо рассекала низинку в сторону речки. Зимка оглянулась — и плюхнулась в жижу.

Там, на оставшемся позади заборе, сверкнул золотой клок. Не расставаясь с добычей, едулоп, как видно, забрался на стену или, быть может, вскарабкался на дерево, чтобы обозреть окрестности. Зимка не успела заметить этого наверное, да и вообще не сказала бы в точности, чем занимался едулоп и как сидел.