— Кто наши враги? — спросил Грутце. — Партизаны или итальянцы?

— Не понимаю, герр генерал.

Грутце заговорил медленно, педантично:

— Оккупируя Европу, мы выказывали столько же милосердия к носившим мундир солдатам, сколько беспощадности к тем, кто оказывал нам сопротивление в гражданской одежде. Сила партизан заключается в том, что они, сделав свое подлое дело, бесследно растворяются среди населения; слабость их в том, что своим безрассудством они подвергают все население опасности. Раз они укрываются под гражданской одеждой, можно ли винить нас за то, что в каждом гражданском мы невольно видим партизана? Я спрашиваю, кто наш враг, партизаны или итальянцы? Ответ не имеет значения. С нашей точки зрения отныне итальянцы и партизаны одно и то же.

— Тем более оснований преследовать их, — сказал раскрасневшийся от коньяка Ганс.

— Вы все смотрите в долину, ища своего врага. Он никуда не денется. Он здесь. Спешить незачем.

— Где?

— Здесь.

Грутце указал на деревню. И взял у одного из своих людей автомат.

— Посмотрим, кто лучше стреляет, — сказал он и выпустил очередь, промахнувшись по стоявшему на балконе глиняному кувшину. — Я метил в горлышко. Ваша очередь.

Гансу дали пистолет. Он выстрелил, но мимо. От выстрела Бремига кувшин разлетелся в осколки.

— Низковато! — воскликнул Грутце. — Но из нас троих вы оказались лучшим стрелком.

На улицу выбежала белая кошка. Грутце засмеялся и принялся стрелять в нее, она заметалась в разные стороны. Солдаты тоже подняли смех, прыжки кошки были забавными. Она заползла в какую-то решетку.

— Оказалась слишком уж проворной, — сказал Грутце, благодушно приняв свое поражение.

У окна появилась женщина и тут же скрылась. Снова раздался смех.

— Вместе! — крикнул Грутце.

От трех выстрелов стекла окна разлетелись. Смех поднялся снова.

— Это отучит тебя любопытничать, мамаша! — крикнул один из солдат.

Генерал одобрительно улыбнулся. Характер народного юмора служит мерилом боевого духа. Ни у кого не было сомнения в том, что им предстояло. То было просто-напросто заигрывание. Уничтожение, как и любовь, нуждается в тщательной психологической подготовке. Рюмочка-другая в интимной атмосфере. Затем шлепок, щекочущее прикосновение, ласковое поглаживание. Потом нарастающий ритм самого действия.

После краткого молчания, торжественного, как после первого бесконечного пробного поцелуя, молчания, в котором все, кроме глаз, неподвижно, Грутце подал команду:

— Строевым шагом, марш!

Трое офицеров неторопливо замаршировали в ногу, за ними, словно на какой-то сумасбродной охоте, последовали солдаты с перезаряженным оружием. Грутце отсчитывал темп шагов, они стреляли, и но ходу стрельбы шаг невольно ускорялся. Генерал уже не мог отсчитывать темп, действие обрело собственный ритм, каждый действовал сам, в меру своего исступления, и был связан с остальными лишь ощущением соучастия в этом разнузданном ритуале. Быстрее, быстрее, к завершению. Пули расточительно брызгали из раскаленных стволов каждого стального фаллоса.

Через час над деревней стал подниматься дым. Валь ди Сарат нахмурился.

— Этого следовало ожидать.

— Моя собака, — произнес Старый Плюмаж.

Тут часовой увидел маленького, одетого в белое человека, со всех ног бегущего через лес. Он спотыкался, падал, вскакивал и казался обезумевшим. Часовой молчал, пока не разглядел, что это мальчик, и тогда уже окликнул его. Мальчик с расширенными от ужаса глазами упал в объятья часового и разрыдался. Когда он успокоился, его отвели к Старому Плюмажу, и тот сказал:

— Да это же сын кузнеца Кавалески… Мальчик рассказал жуткую историю.

Первой погибла собака, одна из многочисленного семейства Фольгоре.