— Благодарю за честь, сержант!

— В штыковую! — Команду полковника подхватили майоры, а затем капитаны. Сержант крепко сжал карабин.

— Ну вот тебе и работенка!

Вечером после баталии сержант крепко пожал Франкуру руку, а новые товарищи устроили овацию.

— Меня зовут Парисет, — сказал старый сержант. — Передай Оторве, что я доволен тобой, и можешь считать меня своим другом. Если тебе когда-нибудь захочется к нам заглянуть — добро пожаловать! Встретим, как родного.

Растроганный Франкур не находил нужных слов для ответа и лишь молча пожимал протянутые руки.

Сгущались сумерки. Молодой человек покинул лагерь гостеприимных гвардейцев и теперь шел, прислушиваясь к далеким звукам фанфар. Наконец он различил заливистый сигнал Питуха, перекрывавший все медные трубы армейского корпуса. Лихорадка яростного боя уступила место смертельной усталости, зуав с трудом отрывал от земли ноги, на каждом шагу натыкаясь на изуродованные трупы или части человеческих и лошадиных тел. Комок подступил к горлу, на глаза навернулись слезы.

— Мои несчастные товарищи… Проклятая война…

Иногда он слышал стоны и жалобы умирающих.

— На помощь!.. Помогите! — шептали чьи-то губы. — Пить! Мама! Моя бедная мама! Мне плохо! Лучше убейте меня! Убейте же меня, наконец!

По полю двигались чьи-то тени. Это мародеры под прикрытием темноты собирали в мешки все, что попадалось под руку — золотые эполеты, награды, деньги, часы, снимали перстни и кольца со скрюченных пальцев убитых. Время от времени раздавались выстрелы: часовые безуспешно пытались прогнать бессовестных воришек. Издали наплывал монотонный колокольный звон, а звуки горна слышались уже совсем рядом:

Зуав очнулся от невеселых мыслей и, забыв об усталости, зашагал быстрее.

— Неужели я сейчас всех увижу, — шептал он. — Лейтенанта… старину Питуха, толстяка Обозного… малютку Виктора Палестро и его кормилицу матушку Башу… Как я хочу вас поскорее обнять, мои дорогие!

Радость предстоящей встречи прибавила сил. Франкур почти не чувствовал усталости. Вскоре он уже находился в расположении полка. Зуавы спали, положив ружья вдоль тел, а ранцы — под головы. На штыках лежало завернутое в чехол знамя полка. Рядом, расстелив одеяла прямо на траве, лежали полковник и штабные офицеры.

Теперь нужно было отыскать свою роту. Около костра, над которым висели дымящиеся котелки, его остановил грубый окрик:

— Стой! Кто идет?

— Франкур, капрал третьего отделения второй роты.

Часовой моментально сменил гнев на милость:

— Капрал! Так вы живы? Рад вас видеть! Третье отделение у ближайшего костра.

Юноша поблагодарил часового и широко зашагал в указанном направлении.

Над огнем склонились двое: тучный юноша в натянутой на уши феске и младший офицер с горном под мышкой и кружкой-четвертушкой в руке. Оба следили за варившимся кофе.

— Питух!.. Обозный!..

От неожиданности горнист выронил инструмент и кружку с кофе.

— Франкур! Старина! Какое счастье! А мы было подумали, что ты дал дуба…

Товарищи дружески похлопывали капрала, а тот отвечал:

— Как видите, жив-здоров и невредим… Мы, парижане, вернемся хоть из логова дьявола. А поручик жив?

— Спрашиваешь… Завтра станет капитаном.

— Как раз об этом я говорил сегодня вечером его другу сержанту Парисету.

— Парисету? Из гвардии?

— Да, я оттуда.

— Не может быть!

— Выполнял поручение Мак-Магона.

— Ты шутишь?

— А какой у меня роман… Потом расскажу.